— Пойдем, — Лера мягко потянула его за собой. — Твой ужин стынет. А тот капризный театральный деятель, будь он неладен, подождет еще полчаса. Мир не рухнет.

Маленькая кухня встретила их мягким светом настенного бра и одуряющим, густым запахом жареного мяса.

На столе стояли две тарелки с истекающими соком стейками, крупно нарезанные овощи и пузатая бутылка темного грузинского вина. После ледяного душа и всех потрясений этой долгой ночи Ал чувствовал зверский, первобытный голод.

Опустился на табурет и принялся за еду молча, быстро и жадно. Лера сидела напротив. Она почти не притронулась к своей порции, подперев щеку рукой и просто наблюдая за тем, как к ее мужчине возвращаются силы. В ее хрустальном бокале мерно покачивалось рубиновое вино.

— Опухоль плотно легла на артерию, — Ал наконец отложил вилку и сделал большой глоток терпкого «Саперави», чувствуя, как приятное тепло расслабляет мышцы. — Местный консилиум уже мысленно заказывал венки. А я смотрел на эти размытые снимки и понимал, что вижу лазейку. Тот самый единственный, крошечный шанс.

Он умолчал о казахской мафии, дуле старого нагана у виска и Виктории.

Лера внимательно слушала, не перебивая и ловя каждое изменение в его лице.

— Знаешь, что пугает по-настоящему? — хирург криво усмехнулся, разглядывая бордовые блики на стенках бокала. — Не страх зарезать министра на столе. Меня пугает то, как сильно я подсел на этот кураж. Когда стоишь под слепящими лампами и понимаешь, что прямо сейчас держишь саму смерть за горло и можешь переписать чужую судьбу. Этот адреналин… он сводит с ума.

Девушка протянула руку через стол и накрыла его широкую ладонь своими прохладными пальцами.

— Ты не Бог, Ал. И не судья, — ее голос зазвучал тихо, но каждое слово попадало точно в цель, уверенно гася его разыгравшуюся гордыню. — Ты просто человек с гениальными руками. А твой адреналин — это вовсе не жажда власти над чужими судьбами.

Она погладила большим пальцем костяшки его руки, глядя прямо в потемневшие фиалковые глаза.

— Это жажда жизни, Ал. Ты до одури любишь саму жизнь и вырываешь ее зубами у смерти каждый раз, когда берешь в руки скальпель. Ты просто слишком сильно хочешь, чтобы они все жили. И злишься на систему, которая сдается раньше времени.

Ал замер. В этой маленькой хрупкой балерине таилась колоссальная мудрость, которая одним простым объяснением разбивала вдребезги его внутреннего циника. Тяжелый ком напряжения окончательно растворился, уступая место глубокому, абсолютному умиротворению.

Он поднес ее ладонь к губам и бережно поцеловал тонкие пальцы.

Ал одним глотком допил вино и со стуком поставил бокал на стол. Усталость окончательно отступила, уступив место спокойной, холодной собранности.

— Спасибо, — он тепло улыбнулся, поднимаясь с табурета. — Ты приводишь меня в чувство лучше любой терапии. Ложись спать. Я быстро вправлю мозги этому театральному деятелю и вернусь.

Лера тоже поднялась. Она скрестила руки на груди, и в ее темных глазах заплясали знакомые упрямые искры.

— Даже не надейся, Змиенко. Я еду с тобой.

— На улице минус пятнадцать, метель и глухая ночь, — попытался воззвать к голосу разума хирург. — Зачем тебе ехать в холодную больницу?

— Вот именно, — безапелляционно заявила девушка, уже доставая из шкафа свое светлое пальто. — Должен же кто-то проследить, чтобы лучший врач столицы не придушил гордость советской сцены голыми руками прямо в смотровой. Посижу в твоей ординаторской, попью чай с Катюшей.

Спорить с ней было абсолютно бесполезно. Да Ал, признаться честно, не очень-то и хотел оставлять ее одну в пустой квартире после такой тяжелой ночи.

Спустя десять минут они вышли из теплого подъезда в колючую, заснеженную московскую зиму.

Тяжелая дверца черной «Волги» плотно захлопнулась, отсекая завывание ледяного ветра. Ал повернул ключ в замке зажигания. Стартер натужно крутнул застывшее масло, мотор недовольно чихнул, но послушно завелся. Салон тут же наполнился мерным, успокаивающим гудением.

Хирург дождался, пока печка начнет гнать теплый воздух, и покрутил ручку настройки старенького радиоприемника. Сквозь легкое шипение ночного эфира пробилась тихая, бархатная джазовая мелодия — густой ритм контрабаса и меланхоличный саксофон.

Дворники с ритмичным скрипом смахивали тяжелые хлопья снега с лобового стекла. Желтые нимбы уличных фонарей выхватывали из темноты абсолютно пустые проспекты. Огромный город спал, укрывшись плотным белым одеялом.

Лера уютно устроилась на пассажирском сиденье и привычно прижалась к его правому плечу. В машине пахло бензином, нагретой кожей сидений и едва уловимой сладкой ванилью. Ал уверенно вел автомобиль сквозь метель, переключая передачи длинными, сильными пальцами.

Там, впереди, их ждала ярко освещенная больница, переполох в приемном покое и скандальный пациент. Но здесь и сейчас, в этой теплой металлической капсуле, плавно скользящей сквозь зимнюю бурю, существовали только они двое.

Ал чуть скосил взгляд на девушку. Она прикрыла глаза, наслаждаясь музыкой и живым теплом печки. На губах мужчины появилась легкая, искренняя улыбка. С таким надежным тылом он был готов вылечить хоть весь Союз за одну ночь.

Третья городская больница встретила их привычным запахом хлорки, медикаментов и нервозной суетой дежурной смены.

Ал уверенно провел Леру по тускло освещенным коридорам прямиком в свою ординаторскую. За столом, испуганно перебирая какие-то журналы, сидела Катенька. Увидев балерину, медсестра выдохнула с таким колоссальным облегчением, словно к ней спустился ангел-хранитель.

— Катюша, организуй гостье крепкого чаю и выдохни, — распорядился Ал, снимая вельветовый пиджак и накидывая на плечи свой безупречно накрахмаленный белый халат. — А я пойду посмотрю, кого вы там не можете успокоить.

Оставив девушек обсуждать свои дела в тепле, хирург первым делом направился в правительственный блок.

Крепкие парни в штатском, еще вчера преграждавшие ему путь и смотревшие с ледяным подозрением, теперь почтительно расступались. В их взглядах читалось нескрываемое благоговение. Министр спал глубоким, ровным сном. Кардиомонитор выдавал идеальный ритм, а дежурный реаниматолог показал Алу поднятый вверх большой палец.

Змий удовлетворенно кивнул и вышел обратно в общий коридор, где едва не споткнулся о Бориса Ефимовича.

Главврач, вопреки паническим докладам медсестры, так и остался на месте. Он сидел на жесткой банкетке у стены, бледный как больничная простыня, с расстегнутым воротом рубашки. В дрожащих руках начальник судорожно сжимал пустой пузырек из-под корвалола.

Увидев Ала, Борис Ефимович подскочил так резво, словно ему скинули лет двадцать.

— Альфонсо Исаевич… голубчик вы наш! — голос руководителя дрожал от заискивающей преданности. Он попытался перехватить руку хирурга, но вовремя осекся. —