легких спертый, пропитанный кровью и сизым табаком воздух подвала. Ал стоял посреди глухого заснеженного двора на окраине Москвы, тяжело и прерывисто дыша.

Ни черной правительственной «Чайки», ни роскошной собольей шубы.

Виктория Дюшер растворилась в густой метели так же виртуозно, как и появилась, оставив его одного на морозе. Она получила всё, что хотела: спасла нужного человека, сохранила дипломатические контракты и в очередной раз доказала, как легко может дергать за ниточки лучшего хирурга столицы.

Мужчина похлопал по карманам вельветового пиджака, достал помятую пачку «Винстона» и чиркнул зажигалкой. Только сейчас, когда бешеная, звенящая доза адреналина начала медленно отпускать тело, он заметил, как мелко дрожат его длинные пальцы.

Ал глубоко затянулся, выпуская в черное морозное небо густую струю дыма, и прикрыл глаза.

Вика сыграла на нем, как на первоклассном инструменте. Она безошибочно ударила в самую уязвимую точку доктора Змиенко — его колоссальное, непомерное честолюбие. Ведь он мог просто развернуться. Мог послать Бахыта с его ржавым револьвером к черту. В конце концов, это были не его проблемы и не его мир.

Но его эго, его упрямая привычка быть абсолютным богом в операционной и держать саму смерть за горло снова взяли верх.

Хирург криво усмехнулся, стряхивая пепел в чистый, нетронутый сугроб. Игры на грани фола стали для него самым сильным наркотиком. Там, в двадцать первом веке, он вытаскивал с того света элиту ради астрономических сумм на счетах. Здесь — лез под дуло пистолета в грязном бандитском притоне просто для того, чтобы доказать превосходство своего разума и своего характера над кучкой вооруженных отморозков.

«Однажды это тебя прикончит, Змий», — мрачно подумал он, глядя на размытые желтые нимбы уличных фонарей сквозь пелену непрекращающегося снегопада. — «Твоя гордыня, этот вечный кураж и уверенность в собственной неуязвимости рано или поздно загонят тебя в могилу. Одно неверное слово, один осекшийся патрон — и никакие знания из будущего не спасут твою гениальную голову от пули в лоб».

Мороз начал пробирать до самых костей, забираясь под тонкую ткань пиджака.

Ал бросил окурок под ноги и яростно растер его ботинком. Ему жизненно необходимо было домой. Туда, где пахло ванилью и заваренным чабрецом, где в теплом полумраке его ждала Лера. Сейчас только она была его единственной настоящей защитой — и от этого холодного, безумного мира, и от его собственных разрушительных демонов.

Молча поднял воротник пальто, пряча подбородок от колючего московского ветра, и медленно, совершенно не таясь, зашагал по пустынному проспекту. Снег мерно и сухо хрустел под подошвами его ботинок, отмеряя каждый шаг. Торопиться было некуда. Огромный город только-только начинал просыпаться, кутаясь в сизые утренние сумерки и густую пелену метели.

Адреналин, еще недавно кипевший в крови, постепенно выгорал, оставляя после себя сосущую пустоту и странную, почти философскую ясность ума. Ал шел, засунув озябшие руки глубоко в карманы, и думал о том, в какой абсурдный, сюрреалистичный лабиринт превратилась его жизнь.

Гениальный хирург из двадцать первого века, застрявший в теле сына всемогущего советского дипломата. Человек, который вчера ночью творил чудеса под бестеневыми лампами правительственной клиники, а сегодня утром резал казахского авторитета под дулом револьвера. И всё это — с неизменной, высокомерной ухмылкой на губах, балансируя на самом краю пропасти.

Мысли неизбежно скользнули к Виктории.

Ал криво усмехнулся, глядя, как пар от его дыхания растворяется в морозном воздухе. Какая всё-таки дикая, извращенная ирония судьбы. Они с Исаем, отцом и сыном, которые на дух друг друга не переносят, делят постель с одной и той же женщиной. Исай покупает ей собольи шубы и решает через нее свои вопросы, теша старческое самолюбие, а Ал… Ал просто берет то, что хочет, наслаждаясь этой порочной связью отчасти назло всемогущему родителю, отчасти потому, что устоять перед этой зеленоглазой бестией было выше мужских сил.

Но Вика была далеко не просто красивой куклой при влиятельном покровителе.

Она разыграла эту утреннюю партию как настоящий гроссмейстер. Пришла, улыбнулась своими колдовскими глазами, вильнула бедрами и безошибочно ударила в самое слабое место — в его раздутое эго. Она прекрасно знала, что доктор Змиенко ни за что не отступит перед вызовом. Знала, что он скорее нажмет на курок приставленного к виску нагана, чем признает свое поражение перед кучкой бандитов.

Какая же сучка, с невольным, искренним восхищением подумал хирург, сворачивая в узкий, заснеженный переулок. Расчетливая, меркантильная, играющая чужими жизнями сучка. Но какая же феноменальная умница.

Она ведь всё просчитала до миллиметра. И спасение нужного дипмиссии человека, и то, как Ал возьмет ситуацию под абсолютный контроль, и даже свой собственный бесшумный уход. Виктория Дюшер плела интриги не хуже самого Исая, только делала это изящнее, тоньше, прикрываясь бархатным смехом и дурманящим шлейфом французских духов.

Ал почувствовал, как мороз окончательно пробрался сквозь ткань пиджака, сковывая уставшие мышцы. Игры с Викторией были обжигающе острыми, они щекотали нервы и тешили гордыню, но всегда оставляли после себя липкое чувство опасности.

Ключ с тихим, металлическим щелчком повернулся в замочной скважине. Ал толкнул тяжелую дубовую дверь и переступил порог своей квартиры, окончательно отсекая от себя заснеженную Москву.

Внутри стояла гулкая, стылая тишина. Ровно та же самая тишина, которую несколько часов назад разорвал настойчивый звонок Виктории.

Ал медленно стянул промерзшее пальто, небрежно бросил его на банкетку в прихожей и прошел в спальню.

Постель была всё так же смята.

В квартире не пахло ни заваренным чабрецом, ни сладкой ванилью. В воздухе висел лишь легкий, застоявшийся запах его собственного крепкого табака и тяжелый дух абсолютного одиночества.

Хирург прошел на темную кухню, даже не пытаясь щелкнуть выключателем. Он тяжело опустился на табурет у заиндевевшего окна.

Его длинные, чуткие пальцы, которые еще недавно совершенно уверенно крутили барабан бандитского нагана, сейчас почти механически достали из кармана вельветового пиджака помятую пачку.

Чиркнуло колесико зажигалки. Язычок пламени на короткое мгновение выхватил из полумрака его осунувшееся, смертельно уставшее лицо. Под потемневшими фиалковыми глазами залегли глубокие, резкие тени.

Ал глубоко затянулся. Сизый дым медленно поплыл к потолку, растворяясь в холодных, синеватых сумерках надвигающегося утра.

За двойными рамами продолжала глухо завывать неугомонная вьюга. Змий сидел в пустой квартире, слушая, как мерно тикают старые настенные часы.

В этой выстуженной утренней тишине адреналин окончательно покинул кровь, оставив после себя лишь звенящую, сосущую пустоту. Все его недавние триумфы, спасенное министерское начальство, перепуганная охрана и ошеломленная казахская мафия казались сейчас бесконечно далекими, сюрреалистичными и совершенно неважными.

Гениальный врач из будущего, человек, способный обмануть саму смерть и