Змий из 70х - Сим Симович

Змий из 70х

Глава 1

Пробуждение напоминало мучительное всплытие со дна заросшего водорослями пруда. Сначала вернулся слух. В тишине раздавалось ритмичное, назойливое тиканье — так стучали старые механические будильники, которые бывшая жена когда-то скупала на блошиных рынках ради винтажной эстетики. Затем пришло осязание. Вместо привычного шелка простыней кожа ощутила плотную, чуть грубоватую ткань, пахнущую стиральным порошком с неуловимой ноткой лаванды.

Разлепить веки удалось с огромным трудом. Головная боль пульсировала в висках, словно кто-то методично вбивал туда хирургические гвозди без анестезии.

Последнее воспоминание из прошлой жизни — визг тормозов на Садовом кольце, ослепительный свет фар встречного грузовика и совершенно идиотская мысль о недопитом коллекционном виски. Блестящий хирург, светило частной медицины, человек, способный послать к черту министра за глупые советы в операционной, закончил свой путь в груде искореженного металла.

Но почему тогда бьется сердце? И где, черт возьми, находится это тело?

Ступни коснулись гладкого, натертого мастикой паркета, уложенного «елочкой», и по коже пробежала легкая дрожь от утренней прохлады. Комната совершенно не походила на роскошный пентхаус. Высоченные потолки с лепниной, тяжелые портьеры вишневого цвета, массивный дубовый шкаф. На прикроватной тумбочке надрывался тот самый будильник марки «Слава», а на спинке стула небрежно висел пиджак, крой которого заставил бы современного портного схватиться за сердце.

Шаг к окну дался нелегко — голова предательски кружилась. Из-под неплотно задернутых штор пробивался свет. Резкий рывок ткани — и в лицо ударило яркое весеннее солнце, а в нос ворвался густой, одуряющий запах цветущей сирени.

За стеклом не было привычных стеклянных высоток и пробок. По широкому проспекту неспешно катили пузатые троллейбусы, «Волги» с оленями на капотах и юркие «Москвичи». На противоположной стороне улицы между двумя колоннами сталинского ампира алел огромный кумачовый плакат: «Планы партии — в жизнь!».

— Занятно, — хрипло сорвалось с губ, и собственная интонация показалась чужой. Голос звучал глубже, бархатистее.

Поиски ванной привели к массивной белой двери с латунной ручкой. Внутри пахло хвойным мылом и сыростью. Над фаянсовой раковиной висело зеркало в простой деревянной раме. Взгляд поднялся к отражению… и замер.

Оттуда смотрел совершенно незнакомый человек.

Вместо привычной легкой седины и усталых морщин сорокапятилетнего циника, зеркало отражало молодого мужчину пугающей, почти журнальной красоты. Высокие скулы, волевой подбородок, чуть насмешливый изгиб губ. Густые волосы цвета чистейшей платины слегка растрепались после сна. Но главное — глаза. Радужка отливала глубоким, мистическим фиалковым цветом. Такая мутация встречалась один раз на миллион.

Длинные, изящные пальцы коснулись лица. Пальцы виртуозного хирурга. Кожа без единого шрама.

— Ну здравствуй, красавчик, — губы тронула усмешка. — Кажется, мы теперь в одной лодке. Вопрос только в том, в каком мы году и как тебя зовут.

Ответы нашлись быстро. На письменном столе в гостиной, рядом со стопкой медицинских журналов, лежал серый паспорт с гербом Советского Союза.

«Змиенко Альфонсо Исаевич. Год рождения: тысяча девятьсот сороковой. Место рождения: Мадрид, Испания».

Громкий, искренний смех разорвал тишину квартиры. Альфонсо. Надо же было так назвать ребенка в Советском Союзе. Впрочем, место рождения и отчество намекали на весьма нетривиальную биографию. Пазл начал складываться. Судя по роскошной обстановке квартиры в центре Москвы, папаша Исай был птицей высокого полета — скорее всего, дипломатом или разведчиком, работавшим под прикрытием. А матушка, подарившая эту экзотическую внешность, явно не стояла у станка.

Рядом с паспортом обнаружился отрывной календарь. На листочке крупно значилось: «Пятнадцатое мая. Тысяча девятьсот семидесятый год».

— Семидесятый, значит, — пальцы перелистнули страницы медицинской карты, лежавшей неподалеку. — Расцвет застоя. Антибиотиков нормальных нет, про ультразвук можно забыть, томограф звучит как заклинание. Идеальные условия для работы.

Паника? Нет, паника — удел слабых. В прошлой жизни смерть не раз отступала перед его скальпелем. Риск был привычной средой обитания. И если судьба решила подкинуть такую изящную шутку — переселить гениального врача в тело заморского принца в советских реалиях, — игра пойдет по его правилам.

На кухне обнаружилась турка, банка вполне сносного на вид кофе из спецпайка и механическая кофемолка. Пока ручка перемалывала зерна, в голове начали всплывать обрывки чужой памяти. Не как фильм, а как яркие вспышки.

Первая Градская больница. Белые коридоры. Должность — старший ординатор хирургического отделения. Главврач — тучный номенклатурщик, вызывающий лишь презрение. Операционная медсестра Тамара, суровая, но втайне влюбленная в этот заграничный лоск.

Горячий, горький напиток окончательно прояснил мысли.

— Что ж, товарищ Змиенко, — взгляд скользнул в окно на просыпающуюся столицу. — Пора идти лечить строителей коммунизма.

Процесс одевания не занял много времени, хотя гардеробу позавидовал бы любой московский фарцовщик. Идеально белая сорочка, темно-синие брюки со строгими стрелками и легкий светлый пиджак. Галстук, кожаный портфель, куда отправились фонендоскоп и пара медицинских журналов на английском языке.

На улице весна брала свое. Прозрачный, свежий воздух без привычного столичного смога пьянил. Мимо спешили люди: женщины в крепдешиновых платьях, мужчины в мешковатых костюмах. По тротуару летящей походкой шел человек, вслед которому постоянно оборачивались девушки. Фиалковые глаза и внешность кинозвезды работали безотказно.

Зеленоглазая «Волга» притормозила у обочины. Водитель в кепке хмуро посмотрел на щеголеватого пассажира.

— В Первую Градскую, шеф.

Портфель небрежно опустился на колени поверх дерматинового сиденья.

— Захворал, что ли? — буркнул таксист, выруливая в поток.

— Трудиться еду. Спасать человечество от последствий его собственной глупости.

Таксист хмыкнул, но промолчал. Всю дорогу за окном мелькала удивительно чистая, просторная и какая-то наивная Москва. Никакой навязчивой рекламы, только лозунги и афиши кинотеатров. Очереди у бочек с квасом, автоматы с газированной водой, где все пили из одного граненого стакана. С точки зрения эпидемиологии — кошмар, с точки зрения атмосферы — бесценно.

Больница встретила привычным симфоническим гулом: звон стерилизаторов, шарканье больничных тапочек, запах хлорки, мастики и эфира. Этот язык был понятен лучше всего на свете.

В гардеробе путь преградила баба Нюра — бессменная хранительница пальто и плащей.

— Ой, Альфонсо Исаевич, касатик! — всплеснула руками старушка, забирая пиджак. — А ты сегодня прям как с картинки! Жениться, что ли, надумал?

— Только на вас, Нюра, — ослепительная улыбка тронула губы хирурга, пока руки привычно накидывали выглаженный белый халат поверх сорочки. — Как только ваш дед Степан даст развод, сразу в ЗАГС.

Старушка зарделась, довольно посмеиваясь. Халат остался расстегнутым на верхние пуговицы — мелкое нарушение формы, которое благодаря статусу и