налаживалась. Он повернулся в сторону спальни, где за приоткрытой дверью, кутаясь в одеяло, тихо хихикала проснувшаяся Лера.

— Не скучай, радость моя, — бросил хирург, лукаво подмигнув ей. — Я только вырежу кусочек номенклатурной гордости и вернусь. Кофе сам себя не сварит.

Глава 3

Просторная гостиная встретила хозяина полумраком и запахом дорогого табака. Альфонсо неспеша прошел к массивному дубовому буфету, достал из недр саквояжа стальной корнцанг и пару блестящих зажимов, сцепив их с характерным, леденящим душу металлическим лязгом.

В ванной комнате было подозрительно тихо. Лишь изредка раздавалось сиплое, прерывистое дыхание человека, прощающегося с остатками номенклатурного достоинства.

Хирург толкнул приоткрытую дверь плечом. Картина, представшая его взору, была достойна кисти сюрреалиста. Грузный Альберт Геннадьевич, в одной расстегнутой на груди рубашке, сидел на корточках посреди импортного кафеля, затравленно глядя на вошедшего снизу вверх.

Фиалковые глаза Альфонсо смерили чиновника долгим, абсолютно нечитаемым взглядом. Инструменты в его руках снова зловеще лязгнули. Альберт Геннадьевич судорожно сглотнул, покрываясь липким потом.

— Вставайте, гражданин министр, — голос заморского принца прозвучал сухо и брезгливо. — И надевайте ваши партийные брюки.

— Но… как же… вы передумали? — голос чиновника сорвался на жалкий фальцет. От перспективы лететь в Бонн с такой болью ему стало дурно. — Я же все отдам! Я чеками…

— Я похож на мясника, Альберт Геннадьевич? — Альфонсо брезгливо бросил инструменты в раковину. — Вы думаете, я позволю вашей номенклатурной крови испортить швы на моем итальянском кафеле? Или буду резать вас без мощной бестеневой лампы и стерильной операционной, рискуя занести сепсис?

Чиновник заморгал, ошарашенно хватаясь за край чугунной ванны, чтобы подняться.

— Но вы же сами сказали… на пол…

— Я проверял степень вашего отчаяния и готовность к сотрудничеству, — на губах Альфонсо вновь заиграла та самая, совершенно дьявольская улыбка. Он вальяжно оперся о дверной косяк, поправляя складки простыни. — Проверка пройдена. Одевайтесь. Мой водитель… то есть, ваш водитель отвезет нас в Первую Градскую. Зайдем через черный ход приемного покоя. Я выделю вам малую операционную, сделаю местную блокаду и вырежу вашу проблему по всем правилам науки, чисто, быстро и в полной тайне.

Альберт Геннадьевич едва не расплакался от облегчения, торопливо натягивая штаны.

— И да, — голос хирурга настиг его уже в коридоре, когда Альфонсо направился обратно в спальню. — Условия нашей сделки остаются в силе. Скальпели, шовный материал и виски. Жду вас в машине через пятнадцать минут. Мне еще нужно выпить кофе и достойно попрощаться с дамой.

Зайдя в спальню, Альфонсо сбросил простыню и потянулся к спинке стула, где висела его идеально выглаженная сорочка. Лера, наблюдавшая за ним из-под полуприкрытых век, тихо рассмеялась.

— Ты издеваешься над ними, да? — ее голос был хриплым после бурного утра.

— Я их воспитываю, дорогая, — он наклонился, оставляя долгий поцелуй на ее теплой макушке. — В этой стране уважают только силу и дефицит. У меня есть и то, и другое. А теперь просыпайся окончательно, мне нужно спасать международные торговые связи Советского Союза.

Черная министерская «Волга» плавно катила по залитым весенним солнцем улицам Москвы. В салоне пахло качественным дерматином, бензином и застарелым страхом пассажира на заднем сиденье.

Альберт Геннадьевич сидел, а точнее, полулежал на левом боку, судорожно вцепившись побелевшими пальцами в ручку двери. На каждой, даже самой незначительной кочке его багровое лицо искажала гримаса невыносимого страдания. Водитель за рулем старался вести машину максимально аккуратно, втянув голову в плечи и делая вид, что полностью оглох.

Рядом, вальяжно закинув ногу на ногу, расположился хирург. Безупречно отглаженный светлый пиджак, свежая сорочка, легкий шлейф дорогого парфюма — всем своим видом заморский принц излучал спокойствие и абсолютное превосходство. Тонкие пальцы задумчиво отбивали неслышный ритм по колену.

— Аккуратнее на трамвайных путях, шеф, — бархатный баритон разорвал напряженную тишину салона. — Не довезете своего начальника. Придется прямо на рельсах оперировать.

Водитель нервно сглотнул и сбросил скорость до черепашьей. Чиновник издал звук, средний между всхлипом и стоном.

— Альфонсо Исаевич… умоляю, — прохрипел Альберт Геннадьевич, утирая пот со лба скомканным платком. — Долго еще? Мочи нет.

Взгляд фиалковых глаз медленно оторвался от московских пейзажей за окном и сфокусировался на распластанном соседе. В этом взгляде не было ни капли врачебного сочувствия — только холодный, препарирующий интерес исследователя, наблюдающего за занятным насекомым.

— Медицина, гражданин министр, суеты не терпит, — последовал невозмутимый ответ. — Заодно у вас есть время подумать о бренности бытия. Вот вы — человек со связями, решаете вопросы государственного уровня, летаете в загранкомандировки. А крошечный тромб в самом деликатном месте в одночасье превратил вас в беспомощного страдальца, готового унижаться перед простым советским врачом. Удивительная ирония анатомии, не находите?

Чиновник только застонал, закрыв глаза. Моральное доминирование было абсолютным. В своем кабинете в министерстве он метал громы и молнии, решая судьбы многомиллионных контрактов одним росчерком пера. Здесь же, скорчившись на сиденье ведомственного авто, он полностью зависел от этого высокомерного, невыносимо красивого наглеца.

— Теперь слушайте внимательно инструктаж, — голос хирурга приобрел стальные, командные нотки. — Подъезжаем к черному ходу хирургического корпуса. Ваш водитель остается в машине. Вы надеваете свои темные очки — весеннее солнце, знаете ли, слепит, — и молча, стараясь не хромать слишком явно, идете за мной.

— А если кто-то спросит? — затравленно прошептал пациент. — Если узнают?

— Если кто-то из персонала откроет рот, говорить буду я. Вы — мой дальний родственник по линии троюродной тетушки из Жмеринки. Приехали за дефицитным лекарством от радикулита. Никаких должностей, никаких министерских замашек. В стенах моей больницы генеральный секретарь — это я. Понятно излагаю?

Альберт Геннадьевич торопливо закивал, едва не ударившись лбом о переднее сиденье.

— И помните про наш уговор, — изящная кисть небрежно поправила воротник сорочки. — Золингеновская сталь, немецкая атравматика и двенадцатилетний шотландский виски. Иначе, клянусь клятвой Гиппократа, в следующий раз я зашью вам эту проблему суровыми нитками без наркоза.

Автомобиль плавно свернул в тихий больничный переулок, скрываясь в тени вековых лип. Игра переходила на новый уровень, и главный постановщик этого спектакля был готов к выходу на сцену.

Черная «Волга» мягко ткнулась бампером в бордюр у глухой двери с облупившейся табличкой «Служебный вход». Двигатель стих.

Дверца распахнулась, впуская в прокуренный салон свежий весенний воздух и едва уловимый больничный запах хлорки. Хирург выбрался наружу легко, пружинисто, поправляя полы светлого пиджака.