— Змиенко, идите лесом со своими комплиментами, — отрезала она, хотя в голосе не было настоящей злости. — У меня недостача по спирту и избыток по аспирину. Что надо? Плановая выдача медикаментов была вчера.

Вместо ответа на стойку плавно легла коробка «Грильяжа», а следом за ней, с приятным глухим стуком, приземлился пузатый флакон чистейшего медицинского ректификата, добытый верной Тамарой.

Брови Маргариты Львовны поползли вверх, угрожая разрушить лаковую конструкцию на голове.

— Это что за фокусы, Альфонсо Исаевич? Решили меня подкупить больничным же спиртом?

— Ни в коем случае, душа моя, — локти вальяжно оперлись о барьер, а расстояние между лицами сократилось до интимного шепота. — Это скромная компенсация за те нервы, которые вам сегодня вытрепали бюрократы. Вы — сердце этой больницы. Если сердце остановится от стресса, мы тут все вымрем от дизентерии. А спирт… спирт пойдет на покрытие той самой недостачи, чтобы комиссия подавилась своими отчетами.

Грозная аптекарша невольно сглотнула. Заморский шарм, помноженный на абсолютную уверенность и дерзость, действовал безотказно. Фиалковые глаза смотрели прямо в душу, обещая защиту и понимание.

— И что вы хотите взамен, искуситель? — голос женщины дрогнул, потеряв командирские нотки.

— Сущую мелочь. Две ампулы того самого французского чуда, что привезли на прошлой неделе для спецпалаты. Цефалоспорин.

Монументальная дама отшатнулась, прижав руки к объемной груди.

— С ума сошли! Это неприкосновенный запас! Если главврач узнает, меня уволят по волчьему билету, а вас сошлют в Сибирь гланды вырезать!

— Не узнает, — пальцы мягко накрыли ее подрагивающую руку. Движение было успокаивающим, гипнотическим. — Маргарита Львовна, наверху в пятой палате сгорает девчонка. Девятнадцать лет. У нее вся жизнь впереди, первая любовь, танцы, диплом. А пенициллин не берет. Если я ее потеряю, это будет на моей совести. Но если вы мне не поможете — это будет и на вашей.

В повисшей тишине отчетливо тикали настенные часы. Лицо заведующей аптекой пошло красными пятнами. Она посмотрела на ровные, спокойные глаза хирурга, затем на коробку конфет. Тяжело вздохнула, словно прощаясь с партийной карьерой.

— Дьявол вы, Змиенко. Самый настоящий испанский дьявол, — пробормотала она, выдвигая нижний ящик стола. Зазвенели ключи. — Оформлю как бой тары. Скажу, что уборщица шваброй зацепила. Но если это всплывет…

— Я лично вырежу уборщице аппендицит. В качестве компенсации, — ослепительная улыбка вновь заиграла на губах.

Спустя минуту две крошечные стеклянные ампулы с заветным порошком жгли ладонь через ткань кармана. Победа. Маленькая, грязная, незаконная победа над системой, которая стоила целой человеческой жизни.

Возвращение в отделение напоминало стремительный марш-бросок. В пятой палате пахло угасанием. Девушка металась в лихорадке, сбив казенное одеяло. Дыхание со свистом вырывалось из пересохших губ.

Тамара Петровна уже стояла наготове со жгутом и системой. Увидев флаконы, она лишь молча перекрестилась — совершенно не по-советски, искренне и истово.

Процесс пошел с механической точностью. Ловкие пальцы вскрыли ампулу, развели порошок физраствором. Набрать в шприц, выпустить тонкую струйку в воздух.

Шаг к кровати. Взгляд сфокусировался на тонкой, почти прозрачной руке студентки. Вены прятались, не желая отдавать кровь, но для виртуоза это не было преградой. Игла вошла мягко, под идеальным углом. Темно-бордовая капля контроля скользнула в прозрачный пластик канюли.

— Пошел препарат, — прозвучало тихо, но в этой тишине было столько скрытой силы, что Тамара Петровна невольно задержала дыхание.

Пальцы продолжали удерживать иглу, пока спасительная жидкость медленно вливалась в вену. Вторая рука инстинктивно легла на горячий лоб девушки, поглаживая разметавшиеся волосы. Жест был лишен сугубо врачебной отстраненности. В нем сквозила та самая глубокая, пронзительная человечность, ради которой и стоило нарушать правила, рисковать карьерой и свободой.

— Давай, маленькая. Борись, — шепот сорвался с губ почти как молитва. — Я вытащил это зелье из-под носа у партийных драконов. Ты просто не имеешь права подвести меня.

Девушка судорожно вздохнула, ее ресницы дрогнули. Разумеется, лекарство не могло подействовать мгновенно, это физиологически невозможно. Но само присутствие этой невероятной, бурлящей энергии рядом словно передалось угасающему телу. Дыхание чуть выровнялось.

Шприц опустел. Место укола накрыла спиртовая ватка.

— Капельницу с глюкозой, и не отходить от нее ни на шаг, — прозвучал приказ для старшей медсестры. — Как только температура начнет падать, сразу сообщите.

Взгляд напоследок скользнул по бледному лицу спасенной. Сегодня Аид остался ни с чем. И это чертовски приятное чувство.

Выход в коридор сопровождался звонким щелчком зажигалки. Плевать на правила пожарной безопасности. Терпкий дым дорогой сигареты наполнил легкие, смешиваясь с больничным воздухом. Игра началась, и заморский принц чувствовал себя в ней великолепно.

Смена подходила к концу. Градусник под мышкой спасенной студентки наконец-то показал тридцать семь и две. Усталость тяжелым свинцом налила мышцы, но внутри звенела чистая, адреналиновая струна победителя.

Халат полетел в корзину для белья. Идеально отглаженный светлый пиджак снова лег на плечи, скрывая следы тяжелого многочасового труда. Портфель негромко щелкнул замком. Прощание с дежурной сменой вышло коротким. Брошенный на ходу бархатный комплимент расцветшей Тамаре Петровне был не более чем привычным жестом опытного сердцееда. Никакой мистики — исключительно голая харизма, уверенность в себе и холодный, выверенный расчет закоренелого бабника, точно знающего, на какие струны женской души нужно нажать.

Весенняя Москва встретила густым золотым светом клонящегося к закату солнца. Теплый майский ветер гнал по тротуарам тополиный пух — первую метель надвигающегося лета. Возле массивных колонн больничной ограды бурлила жизнь: стучали каблучки по асфальту, шипела газировка в автоматах, пахло свежей выпечкой и прогретой пылью.

Внимание мгновенно зацепилось за одинокую фигуру у чугунных ворот.

И какую фигуру. Девушка была затянута в элегантный, явно не отечественного пошива плащ, перехваченный широким поясом на осиной талии. Шелковый платок скрывал волосы, крупные солнцезащитные очки прятали пол-лица, а на губах горела помада вызывающе-алого, совершенно не советского оттенка. Увидев выходящего хирурга, она отлепилась от ограды и решительно преградила путь.

В чужой памяти едва заметно шевельнулось узнавание. Лера? Вера? Балерина из Большого? Или манекенщица из Дома моделей на Кузнецком мосту? Прошлый владелец тела определенно знал толк в красивых женщинах и менял их с завидной регулярностью.

— Змиенко, — голос незнакомки слегка дрожал от сдерживаемой страсти и жгучей обиды. — Ты мерзавец.

Глава 2

— Змиенко, — голос незнакомки слегка дрожал от сдерживаемой страсти и жгучей обиды. — Ты мерзавец. Трубку не берешь третий день. Вчера я прождала тебя у Дома кино