Только за окном глухо завывала метель, да в пустых коридорах эхом отдавались непривычно резкие шаги.

Здание было оцеплено. У каждого входа, на лестничных пролетах и возле лифтов замерли крепкие молодые люди в одинаковых, ничем не примечательных драповых пальто.

Они молчали, но от их присутствия воздух в отделении казался наэлектризованным. Главврач Борис Ефимович бледной тенью жался к стене, непрерывно вытирая лоб скомканным носовым платком.

Альфонсо Исаевич Змиенко шел по коридору так, словно это был самый обычный ночной обход.

Его белоснежный халат безупречно сидел на широких плечах. Лицо оставалось абсолютно спокойным, а в потемневших фиалковых глазах читалась лишь холодная, профессиональная собранность.

Двери элитной закрытой палаты охраняли двое особенно хмурых товарищей. Когда хирург приблизился, один из них непреклонно шагнул вперед, преграждая путь широкой грудью.

— Посторонним нельзя. Инструкция, — сухо отчеканил человек в штатском.

Ал остановился. Он не стал возмущаться, качать права или звать на помощь дрожащего главврача. Мужчина просто поднял взгляд и посмотрел на охранника.

В этом взгляде скопился весь колоссальный опыт человека, который привык отдавать приказы самой смерти. Там, в своей прошлой жизни, он легко выставлял за дверь вооруженных до зубов телохранителей, и эти суровые советские агенты ничем от них не отличались.

— Посторонние здесь — это вы, молодые люди, — баритон Ала прозвучал тихо, бархатно, но с такой ледяной, сокрушительной властью, что охранник невольно моргнул. — За этой дверью находится мой пациент. И пока он на моей территории, единственная инструкция, которая здесь работает — это мои назначения. Свободны.

Он плавно, но непререкаемо отодвинул опешившего агента плечом и нажал на металлическую ручку двери.

В палате пахло лекарствами и тщательно скрываемым страхом. На больничной койке, укрытый казенным шерстяным одеялом, лежал Человек, чье имя строжайше запрещалось произносить вслух.

В своих строгих кабинетах с дубовыми панелями он вершил судьбы, двигал министерские пешки и не знал слова «нет». Но сейчас перед Алом был просто пожилой, измученный болезнью и неизвестностью старик.

Его пальцы нервно комкали край пододеяльника, а в глазах плескалась неподдельная паника перед завтрашним днем.

Ал тихо прикрыл за собой дверь, отсекая суету коридора. Он взял с тумбочки пухлую карту и неторопливо придвинул стул к кровати. Вальяжно закинув ногу на ногу, хирург ободряюще улыбнулся.

— Доброй ночи. Меня зовут Альфонсо Исаевич, и завтра я буду вашим хирургом, — произнес он тем самым мягким, обволакивающим тоном, которым привык успокаивать самых сложных пациентов. — Я досконально изучил ваши снимки. Ситуация серьезная, врать не стану.

Министр судорожно сглотнул, попытавшись сохранить на лице хотя бы остатки начальственного величия.

— Мне сказали… ваш консилиум постановил, что это конец. Что никто не рискнет взяться.

— Консилиум состоит из перестраховщиков, которым важнее квартальная статистика, а не спасенная жизнь, — усмехнулся Змий, чуть подавшись вперед. — Забудьте всё, что вам говорили до этой минуты. Завтра вы уснете под наркозом, а когда проснетесь — ваша проблема останется в металлическом лотке моей операционной.

Пациент недоверчиво посмотрел в уверенные фиалковые глаза молодого врача. От этого парня веяло такой монументальной, абсолютно нездешней надежностью, что многолетний номенклатурный страх начал медленно отступать.

— Вы так в этом уверены, доктор?

— Я абсолютно уверен в своих руках, — просто и честно ответил Ал, поднимаясь со стула. — А сейчас вам нужно поспать. Оставьте свои государственные тревоги за дверью, вместе с вашей хмурой охраной. Завтра нам обоим понадобятся силы.

Хирург выключил верхний свет, оставив лишь мягкий, уютный полумрак от настольной лампы, и бесшумно вышел в коридор. Главная битва этой зимы была уже близко.

Раннее утро четверга встретило Москву густыми, чернильными сумерками и глухим завыванием вьюги за двойными рамами.

В их квартире царил мягкий, обволакивающий полумрак. На кухне уютно горел желтый свет бра, а по комнатам плыл густой, будоражащий аромат настоящего кофе, который только что начал подниматься шапкой в старой медной турке.

Ал стоял в коридоре перед большим зеркалом. На нем были строгие темные брюки и накрахмаленная белоснежная рубашка. Лицо хирурга казалось высеченным из камня. Внутри него уже начала скручиваться тугая, холодная пружина абсолютной концентрации перед тем безумием, которое ждало его сегодня в операционной закрытого блока.

Тихий шлепок босых ног по паркету заставил его отвлечься от тяжелых мыслей и обернуться.

Лера подошла к нему почти бесшумно. Девушка проснулась раньше него. Ее пышные пепельно-рыжие волосы были наскоро собраны на затылке в небрежный, но бесконечно изящный пучок. На ней была еще одна его мужская рубашка, слишком большая для ее хрупкой балетной фигуры. Белая ткань соблазнительно соскользнула с одного плеча, обнажая нежную кожу и тонкий черный ремешок белья. Розовые пуанты так и остались лежать брошенными на ковре у кровати.

В этом простом, домашнем образе столичная прима казалась невероятно трогательной, но в ее глубоких темных глазах не было ни капли утренней сонливости или страха перед грядущим днем. Там светилась только абсолютная, железобетонная вера в своего мужчину.

Она мягко шагнула к Алу. Прохладные, тонкие пальцы уверенно легли на его запястья. Лера принялась неторопливо застегивать упрямые пуговицы на манжетах его рубашки, не отрывая взгляда от его лица.

— Руки ледяные, — тихо констатировал Ал. Он перехватил ее ладони и бережно согрел их в своих больших, сильных руках. Его баритон в утренней тишине звучал хрипловато и невероятно нежно.

— Это потому что ты забрал все тепло, когда встал с кровати, — с легкой, ласковой улыбкой ответила девушка.

Она чуть приподнялась на мысочках и оставила невесомый, трепетный поцелуй на его чисто выбритом подбородке. От нее упоительно пахло ванилью, теплым сном и кофейными зернами.

— Он сложный, Ал. Я знаю, — прошептала Лера, заглядывая прямо в его потемневшие фиалковые глаза. — Но там, под слепящими лампами, нет ни министров, ни генералов. Там есть только человек, которому нужна помощь, и лучший хирург на свете, который эту помощь окажет. Твои знания — это твой главный оберег. А я просто буду ждать тебя дома.

Ал глубоко вздохнул, притягивая ее к себе и зарываясь лицом в пышные волосы девушки. Этот тихий, пропитанный искренней любовью момент стал для него тем самым надежным якорем. Вся министерская паника, охрана с ледяными лицами в коридорах и чужой страх перед ответственностью разбивались вдребезги о спокойную уверенность этой хрупкой женщины.

Он выпил обжигающий, горький кофе, поцеловал Леру на прощание долгим, тягучим поцелуем и уверенно шагнул за порог, в холодное московское утро, навстречу главной битве в