переиграть кого угодно, сидел на старой советской кухне и чувствовал себя оглушающе, пронзительно пустым.

Задумчиво смотрел, как за заснеженным стеклом медленно светлеет тяжелое зимнее небо, и методично курил одну сигарету за другой.

В тишине пустой квартиры особенно отчетливо и безжалостно звучала та самая мысль, что настигла его на морозе. Его дьявольское тщеславие, его гордыня и эта вечная, неутолимая жажда ходить по самому краю однажды не оставят ему ни единого шанса.

Он играет чужими и своими собственными жизнями так же легко и цинично, как Виктория играет влиятельными мужчинами. И сейчас, выдыхая горький дым в холодное окно, Ал предельно ясно понимал, что за этот кураж и за этот комплекс бога рано или поздно придется заплатить самую высокую цену.

Тишину сонной квартиры разорвал резкий, дребезжащий звонок тяжелого дискового телефона в коридоре.

Ал вздрогнул. Звук ударил по натянутым нервам не хуже выстрела. Он затушил сигарету в переполненной пепельнице, нехотя поднялся с табурета и, шаркая по паркету босыми ногами, поплелся в прихожую.

Сняв тяжелую карболитовую трубку, он услышал характерный треск международной линии, сквозь который пробивался далекий, но до боли знакомый властный баритон.

— Соединяю, — сухо щелкнул голос телефонистки.

И следом, сквозь шорох океанских помех и тысячи километров, раздался голос Исая.

— Не спишь, хирург? Или я оторвал тебя от очередной длинноногой музы?

Ал прислонился плечом к стене, прикрывая глаза. Услышать отца сейчас было странно, но почему-то именно этот густой, уверенный голос оказался тем самым якорем, который был ему так нужен в эту пустую утреннюю минуту.

— Здравствуй, Исай, — усмехнулся Ал, и его голос прозвучал хрипло после бессонной ночи. — Твоими молитвами. Только что вернулся со смены.

На том конце провода послышался сухой щелчок бензиновой зажигалки и глубокий вдох. Ал почти наяву увидел, как отец сидит на веранде правительственной виллы в расстегнутой на груди рубашке, щурится на слепящее кубинское солнце и неторопливо раскуривает толстую сигару.

— Слышал, смена выдалась… насыщенной, — Исай сделал паузу, в которой читалось абсолютное знание всех ночных тайн Москвы. — И в высоких кабинетах, и в глубоких подвалах. Ты заставляешь старое сердце отца биться чаще, Альфонсо.

— За твое сердце я спокоен, оно у тебя железное, — парировал Змий, чуть кривя губы. — Твоя посланница передала просьбу весьма доходчиво. Судя по всему, казахские партнеры останутся довольны, а твои контракты будут подписаны.

Исай тихо, раскатисто рассмеялся в трубку.

— Виктория умеет быть убедительной. Умная девочка. И очень… исполнительная.

Ал лишь хмыкнул, глядя в потолок своей темной прихожей. Исполнительная. Если бы всемогущий дипломат только знал, в какие игры на самом деле играет эта зеленоглазая дьяволица, стравливая их друг с другом и виртуозно дергая за ниточки мужского тщеславия. Но разрушать иллюзии отца Ал не стал. В конце концов, в этой странной, порочной семейной геометрии у каждого была своя роль, и обоих мужчин это пока устраивало.

— Она втянула меня в русскую рулетку, пап, — вдруг совершенно спокойно, без привычной светской бравады произнес Ал.

На линии повисла долгая, тяжелая тишина. Треск трансатлантических кабелей казался оглушительным. Когда Исай заговорил снова, из его голоса исчезла вся ирония. Остался только жесткий, лязгающий металл и глухая, первобытная отцовская тревога.

— Что ты сейчас сказал?

— Наган. Один патрон в барабане. Местный колорит проверки на профпригодность от твоих новых друзей, — Ал потер переносицу свободными пальцами. — Всё обошлось. Но передай своей умной девочке, что если она еще раз устроит мне такой сюрприз, я лично выпишу ей направление в психиатрию.

Исай шумно выдохнул дым прямо в трубку.

— Я… поговорю с ней. И с ними. Этого не было в уговоре.

Голос отца прозвучал так, что Ал на секунду даже пожалел Бахыта и всех тех, кто решил сыграть с доктором Змиенко в эти бандитские игры. Исай своих не бросал, а за единственного сына всемогущий дипломат мог стереть в порошок любую мафию, не вставая с плетеного кресла в Гаване.

— Не бери в голову. Я сам согласился, — Ал смягчил тон, чувствуя, как внутри разливается странное, давно забытое теплое чувство. — Как там остров свободы?

— Жарко, сын. Ром льется рекой, Фидель толкает речи по шесть часов кряду. А я сижу здесь и думаю, какого черта мой гениальный мальчик постоянно ищет способ свернуть себе шею в заснеженной Москве, — Исай устало вздохнул. — Ты играешь с огнем, Альфонсо. Твоя гордость однажды не оставит тебе выхода.

— Я знаю, Исай. Я думал об этом всю дорогу до дома, — честно признался хирург. — Но пока мои руки не дрожат, я буду играть по своим правилам.

— Упрямец, — в голосе отца скользнула искренняя, теплая усмешка. Усмешка человека, который видел в сыне свое собственное, пугающе точное отражение. — Иди спать, хирург. Отдыхай. И… спасибо тебе. За эту ночь.

— Бывай, пап. Привези мне хороших сигар.

Ал опустил трубку на рычаг. Короткие гудки отбили ритм и стихли.

Он постоял еще с минуту в темном коридоре, прислонившись затылком к прохладным обоям. Разговор с Исаем, их колючая, сложная, но абсолютно настоящая семейная связь каким-то чудесным образом рассеяла утреннюю меланхолию. Чувство выстуженной пустоты отступило. У него был отец, который понимал его демонов лучше всех, была Лера, к которой он обязательно поедет вечером, и была целая жизнь в этом странном, безумном времени.

Ал прошел в спальню, скинул халат и наконец-то забрался под тяжелое одеяло. Едва голова коснулась подушки, лучший хирург столицы провалился в глубокий, исцеляющий сон без сновидений.

Глава 16

Сон был вязким и беспросветно глубоким.

Ал провалился в него, как в темный омут, едва успев стянуть одежду и коснуться головой прохладной подушки. Измотанное сумасшедшим напряжением последних суток тело просто отключилось, требуя абсолютного, глухого покоя. Ему не снились ни министерские палаты, ни подвалы с вооруженными казахами — только спасительная, исцеляющая темнота.

Но у судьбы и советского здравоохранения на этот вечер были совершенно другие планы.

Тишину спальни безжалостно разорвал пронзительный, дребезжащий треск телефона. Аппарат в коридоре надрывался с такой истеричной настойчивостью, будто от этого зависело спасение всего мира.

Ал глухо застонал, зарываясь лицом в подушку. Звонок не умолкал. Он монотонно ввинчивался в уставший мозг, не оставляя ни единого шанса на игнорирование.

Хирург с трудом разлепил налитые свинцом веки. За окном уже стояла кромешная темень, лишь желтый свет уличного фонаря пробивался сквозь щель в