свете желтых фонарей. Морозный воздух казался кристально чистым и свежим.

Лера привычно взяла его под руку, когда они зашагали к припорошенной снегом машине.

Ал глубоко вдохнул эту зимнюю прохладу, чувствуя, как внутри разливается абсолютный, железобетонный покой. Какими бы опасными ни были его игры со смертью и чужими судьбами, в конце каждой такой ночи у него была своя неприступная гавань, ради которой стоило возвращаться.

Глава 17

Солнечный свет пробивался сквозь плотные портьеры узкой, настойчивой полосой, разрезая полумрак спальни надвое. В квартире стояла та особенная, густая утренняя тишина, которая бывает только в законные выходные. Никаких телефонных звонков, никаких сирен скорой помощи за окном и никаких срочных вызовов в операционную.

Ал медленно открыл глаза и потянулся, чувствуя, как хрустнули позвонки в уставшей спине.

Левая половина широкой кровати была пуста, но подушка еще хранила легкий аромат ванили. Лера уехала на утреннюю репетицию несколько часов назад. В театре не существовало понятия выходных перед грядущей премьерой, и балетные станки скрипели под тяжестью изнурительных тренировок даже по воскресеньям.

Хирург закинул руки за голову, наслаждаясь моментом абсолютного, кристального покоя. Для человека, который каждый день держал в руках чужие жизни и балансировал на грани фола, возможность просто лежать и смотреть в потолок была непозволительной роскошью.

Он нехотя сбросил одеяло, надел махровый халат и босиком пошлепал на кухню.

Его личный утренний ритуал не терпел суеты. Ал достал медную турку, насыпал мелко смолотый кофе, добавил щепотку соли и несколько крупинок кардамона. Включив конфорку, он стал методично, с хищной сосредоточенностью следить за тем, как поднимается густая, кремовая пенка. В его прошлой жизни, в двадцать первом веке, кофе варили бездушные хромированные машины стоимостью с хороший автомобиль. Здесь же всё приходилось делать руками, и в этой рутине была своя первобытная, заземляющая прелесть.

Сделав первый, обжигающий глоток терпкого напитка, Ал подошел к заиндевевшему окну.

Москва искрилась под ярким зимним солнцем. Дворники уже успели расчистить тротуары, и город жил своей привычной, суетливой жизнью. Змий усмехнулся своим мыслям. Он вдруг кристально ясно понял, что не хочет проводить этот редкий выходной в четырех стенах. Ему до одури захотелось увидеть Леру. Не уставшую, домашнюю девочку, засыпающую на его плече, а ту недосягаемую, блистательную приму, которая одним взмахом руки заставляла замирать огромные залы.

Служебный вход главного театра страны пах старой древесиной, пылью, влажной шерстью пальто и тяжелыми женскими духами.

Пожилой вахтер за стеклянной перегородкой хотел было остановить высокого мужчину в элегантном вельветовом пиджаке и дорогом кашемировом пальто, но, наткнувшись на тяжелый, властный взгляд фиалковых глаз, лишь растерянно моргнул и кивнул. Лицо доктора Змиенко, равно как и его фамилию, в столице знали многие, особенно после недавних чудес в правительственной клинике.

Ал уверенно шагнул в полумрак закулисья.

Этот мир разительно отличался от стерильной, предсказуемой чистоты его хирургического отделения. Театральное закулисье было живым, пульсирующим организмом, полным интриг, пота, слез и сломанных судеб. В узких коридорах пахло жженой канифолью, которой балерины натирали пуанты, чтобы не скользить на сцене. Откуда-то сверху, из репетиционных залов, доносились приглушенные, ритмичные аккорды фортепиано и резкие, сухие хлопки преподавателя, отбивающего такт.

Хирург неспешно поднимался по широкой каменной лестнице, наслаждаясь этой изнаночной стороной искусства. Он знал, что Лера должна быть во втором балетном классе, где сегодня прогоняли сложные связки из первого акта.

Ал почти дошел до высоких двустворчатых дверей зала, когда его острый слух уловил приглушенные голоса. Они доносились из приоткрытой двери соседнего, пустующего кабинета для костюмеров.

— Вы же понимаете, Геннадий Эдуардович, что она не вытянет фуэте в коде. Ее голеностоп… это бомба замедленного действия.

Ал замер в тени тяжелой бархатной портьеры, машинально сунув руки в карманы брюк. Голос принадлежал Светлане — высокой, амбициозной солистке, которая уже два года безуспешно пыталась вырвать у Леры статус первой примы.

— Светочка, голубушка, — скрипучий, раздраженный баритон главного балетмейстера звучал устало. — Валерия танцует эту партию безупречно. Министр культуры лично утвердил состав на премьеру. Я не могу просто взять и перекроить всё за неделю до сдачи спектакля.

— А вам и не нужно ничего перекраивать руками, — в голосе Светланы зазвенела змеиная, ядовитая сладость. — Достаточно немного изменить темп в адажио. Чуть-чуть ускорить поддержку. Она оступится сама. Никто ничего не докажет, просто профессиональная травма. Обычное дело перед большой премьерой от переутомления. И тогда спасать спектакль придется мне. А мой покровитель из профильного министерства… он не забудет вашей услуги. И та квота на заграничные гастроли в Париж, которую вы так добиваетесь, будет у вас в кармане.

В коридоре повисла тяжелая, душная тишина. Ал чувствовал, как внутри него медленно, но верно закипает холодная, расчетливая ярость. Эти люди, эти жалкие интриганы смели обсуждать физическое устранение его женщины. Они хотели сломать ей ногу ради поездки во Францию и амбиций завистливой бездарности.

Хирург не стал слушать ответ балетмейстера. Он бесшумно шагнул к приоткрытой двери и толкнул ее плечом.

Дверь распахнулась с глухим стуком, ударившись о стену.

Светлана и Геннадий Эдуардович вздрогнули и синхронно обернулись. В полутьме костюмерной, среди вешалок с расшитыми золотом камзолами и пышными пачками, повисла гробовая тишина.

Ал неторопливо вошел в комнату. Он возвышался над ними, как монолитная, неотвратимая угроза. В фиалковых глазах не было ни капли эмоций — только ледяной, сканирующий взгляд хирурга, который рассматривает раковую опухоль перед тем, как ее вырезать.

— Продолжайте, господа. Не смею прерывать ваш очаровательный творческий процесс, — баритон Змия прозвучал обволакивающе тихо, но от этого тона температура в комнате словно упала на десяток градусов.

Светлана побледнела. Она попыталась натянуть на лицо высокомерную маску, нервно поправляя шерстяную кофту, накинутую поверх балетного купальника.

— А вы, собственно, кто такой? Служебный вход закрыт для посторонних! Геннадий Эдуардович, позовите охрану!

Главный балетмейстер, грузный мужчина с оплывшим лицом, покрылся нездоровой испариной. Он, в отличие от солистки, прекрасно знал, кто стоит перед ними.

— Альфонсо Исаевич… — голос Геннадия Эдуардовича дал петуха. — Какая… неожиданная встреча. Вы к Валерии? Она в соседнем зале. Мы тут просто… обсуждали рабочие моменты.

— Я слышал ваши рабочие моменты, Геннадий Эдуардович, — Ал вальяжно облокотился на старинное трюмо, не сводя с балетмейстера тяжелого взгляда. — И знаете, как врач, я нахожу их крайне вредными для здоровья. Причем не для