Он сделал короткую паузу, позволяя своим словам впитаться в их сознание.

— Вы ведь плохо спите по ночам, балетмейстер? Одышка после второго лестничного пролета, тянущая боль под левой лопаткой, отеки на ногах к вечеру. Я вижу, как у вас сейчас дрожит левая рука. Начальная стадия сердечной недостаточности на фоне хронического стресса и избыточного веса.

Геннадий Эдуардович попятился, с ужасом глядя на этого человека, который читал его историю болезни по лицу, как открытую книгу.

— В вашем возрасте и с вашим анамнезом, — продолжил Ал тем же бархатным, смертоносным тоном, — малейшее волнение может привести к обширному инфаркту. А если я, как ведущий специалист городской клинической больницы, напишу докладную в министерство здравоохранения о вашей профессиональной непригодности по состоянию здоровья… Вы не то что в Париж не поедете. Вы даже домом культуры в глубокой провинции руководить не сможете. Вас спишут на пенсию быстрее, чем вы успеете сказать слово «фуэте».

Балетмейстер тяжело осел на банкетку, хватаясь за воротник рубашки. Он ловил ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Ал невозмутимо перевел взгляд на Светлану.

Балерина вжалась в стойку с костюмами. Вся ее былая спесь испарилась, обнажив липкий, первобытный страх.

— А теперь ты, — хирург шагнул к ней вплотную. От него пахло дорогим одеколоном, морозом и абсолютной, сокрушительной властью. — Человеческое тело — хрупкий механизм. Особенно голеностоп. Там находятся таранная кость, пяточное сухожилие, связки. Одно неловкое движение тонким лезвием… или правильный укол в нужную точку — и человек больше никогда не встанет на пуанты. Он будет хромать до конца своих дней.

Светлана судорожно сглотнула, ее глаза расширились от ужаса. Она верила каждому его слову. В глазах этого человека не было ни жалости, ни сомнений.

— Если Валерия во время спектакля хотя бы просто споткнется, — Ал наклонился к самому ее уху, так что его шепот прозвучал как приговор, — если на репетиции изменится темп музыки, если в ее обуви окажется хоть песчинка… я не буду искать виноватых. Я приду за тобой, Света. И твой покровитель из министерства даже не пискнет, когда мой отец сотрет его в порошок. А я лично позабочусь о том, чтобы твое имя навсегда исчезло из театральных афиш. Мы поняли друг друга?

Девушка не смогла выдавить ни звука. Она лишь мелко, часто закивала, по щекам покатились крупные слезы, размазывая сценический грим.

Ал брезгливо отстранился от нее, одернул лацканы своего пиджака и повернулся к балетмейстеру, который всё еще держался за сердце.

— Надеюсь, наш консилиум прошел продуктивно, Геннадий Эдуардович. Желаю вам творческих успехов на грядущей премьере.

Он развернулся и вышел из костюмерной, не закрыв за собой дверь. В коридоре по-прежнему пахло канифолью, но теперь этот воздух казался Алу гораздо чище. Угроза была купирована, диагноз поставлен, а инфекция выжжена каленым железом. Никто и никогда больше не посмеет тронуть то, что принадлежало ему.

Он толкнул дверь второго репетиционного зала.

Здесь царил совершенно иной мир. Огромное, залитое светом помещение с зеркалами от пола до потолка. За роялем сидел сухонький аккомпаниатор, выбивая из клавиш сложные, рваные аккорды.

В центре зала танцевала Лера.

Она была в простом черном купальнике, обтягивающем ее безупречную, точеную фигуру, и выцветших гетрах. Пепельно-рыжие волосы собраны в тугой пучок, по вискам катятся капли пота. Но то, что она делала… это была магия в чистом виде.

Каждое движение, каждый взмах руки, каждое приземление после высоченного прыжка были наполнены такой невероятной силой и грацией, что Ал замер у дверей, забыв, как дышать. Он видел мышцы, сухожилия и связки, понимал всю чудовищную биомеханику этих нечеловеческих нагрузок, но перед ним было искусство, которое превосходило любую анатомию.

Аккомпаниатор взял финальный, густой аккорд. Лера замерла в идеальной, звенящей от напряжения позе и только спустя секунду бессильно опустила руки, тяжело, со свистом выдыхая воздух.

Она обернулась и тут же встретилась взглядом с фиалковыми глазами Ала.

Ее лицо мгновенно озарилось такой искренней, светлой улыбкой, что все тени закулисных интриг растворились без следа. Балерина, не снимая пуантов, мелким семенящим шагом подбежала к нему через весь огромный зал и с разбегу бросилась ему на шею, не заботясь о том, что ее купальник насквозь мокрый от пота.

— Ты пришел… — выдохнула она, зарываясь лицом в прохладную шерсть его пиджака.

Ал крепко обнял ее, утыкаясь носом в макушку. От нее пахло невероятным трудом, разогретым телом и той самой упоительной, живой энергией, ради которой он был готов перегрызть глотку всему театральному свету.

— Я же говорил, что у меня сегодня выходной, — его голос звучал бархатно и абсолютно спокойно. — Решил посмотреть, как трудятся настоящие творцы, пока врачи бьют баклуши.

Лера отстранилась и лукаво прищурилась, тяжело дыша.

— Геннадий сегодня задерживается. Наверное, снова распекает кого-то в коридоре. Так что у нас есть перерыв.

Она взяла небольшое полотенце с подоконника, промокнула лицо и посмотрела на Ала.

— Ты какой-то… другой. У тебя глаза такие, словно ты только что провел сложную операцию. Что-то случилось?

Хирург усмехнулся, убирая выбившуюся прядь с ее влажного лба.

— Ничего не случилось. Абсолютно ничего. Просто встретил пару знакомых в коридоре, поболтали о медицине. Иди переодевайся, звезда моя. Я украду тебя на пару часов. Мы едем обедать в «Прагу», и я не принимаю отказов. Твои конкурентки могут репетировать хоть до ночи, а первая прима должна хорошо питаться.

Лера тихо рассмеялась, ее смех эхом разлетелся по пустому залу. Она встала на цыпочки, быстро, невесомо поцеловала его в губы и убежала в раздевалку, оставив Ала стоять у зеркал.

Он смотрел на свое отражение. Безупречный костюм, холодный, расчетливый взгляд человека, который привык править бал и в операционной, и за ее пределами. Змий. Человек, который не терпит поражений.

Спустя полчаса они вышли из служебного входа театра. Морозный воздух обжег легкие, но теперь он казался живительным и свежим. Ал по-хозяйски приобнял Леру за талию, увлекая ее к припаркованной у обочины «Волге». Снег мерно хрустел под их ногами, а впереди их ждал идеальный, безмятежный день, отвоеванный у всего мира.

И никто в этом городе не смел омрачить этот покой.

Стеклянные двери ресторана «Прага» тяжело поддались, отсекая колючую арбатскую метель. В просторном вестибюле, залитом светом хрустальных люстр, пахло дорогим табаком, жареной осетриной и тонкими женскими духами. У гардероба толпилась нарядная столичная публика, а