утро, наполненное тихим шепотом, теплом скрещенных рук и абсолютной уверенностью в том, что новый день не сможет разрушить их тихую, отвоеванную у суетливой столицы гавань.

Идиллию разорвал безжалостный, хриплый звон будильника, который Ал всё-таки завел с вечера. Стрелки на стареньком циферблате неумолимо показывали половину восьмого.

Лера охнула, резко вырываясь из теплых объятий, и подскочила на кровати, путаясь в смятых простынях.

— Мы чудовищно опаздываем! — она в панике метнулась к стулу, на котором со вчерашнего вечера сиротливо висело ее платье. — Если я сорву утренний прогон с оркестром, Геннадий Эдуардович точно отправится в реанимацию, и спасать его придется уже тебе!

Ал лениво потянулся, закидывая руки за голову, и с откровенным, голодным удовольствием наблюдал, как балерина мечется по спальне. Ее обнаженная спина с идеальной, точеной линией позвоночника сводила с ума.

— Пусть скажет спасибо, что его первая прима вообще почтит этот храм искусства своим присутствием, — хрипловато, со сна отозвался хирург.

Он нехотя поднялся, накинул брюки и шагнул к ней. Лера как раз пыталась застегнуть непослушные крючки бюстгальтера, тихо чертыхаясь себе под нос. Ал мягко перехватил ее руки, убирая их в стороны, и его длинные, горячие пальцы скользнули по ее лопаткам. Он неспешно застегнул белье, но руки убирать не стал, плавно спускаясь к тонкой талии и привлекая девушку к себе, прижимаясь широкой грудью к ее спине.

— Ал, пусти… — Лера рвано выдохнула, откидывая голову ему на плечо. Вся ее паника начала стремительно таять под его уверенными, обжигающими прикосновениями. — Мне нужно краситься. И собирать сумку. Театр рухнет.

— Театр стоял двести лет и простоит еще полчаса, — бархатно прошептал он, оставляя влажную дорожку поцелуев на ее шее. Его руки скользнули ниже, поглаживая кружево белья. — А вот Третья городская больница вполне может подождать своего ведущего специалиста. Там сейчас всё равно планерка. Борис Ефимович пьет валерьянку и читает всем нотации. Скука смертная.

Лера тихо застонала, разворачиваясь в его руках. Ее темные глаза потемнели еще больше, зрачки расширились. Она обхватила его за шею, притягивая к себе для жадного, глубокого поцелуя. Отчаянная спешка смешалась с вспыхнувшим желанием, превращая сборы в настоящий пожар.

Ал сжал ее бедра, легко приподнимая и усаживая прямо на прохладный полированный край трюмо. Звякнули рассыпавшиеся шпильки.

— Ты невыносим, Змиенко, — прошептала она в самые губы, тяжело дыша и путаясь пальцами в его темных волосах. — Нас обоих уволят по статье за нарушение трудовой дисциплины.

— Я лично выпишу нам обоим больничный. Постельный режим. Строго по медицинским показаниям, — он усмехнулся, его губы скользнули по ее ключицам, заставляя девушку выгнуться навстречу.

Воздух в спальне стал густым и горячим. Забытый на кухне кофе угрожающе шипел, готовый сбежать из турки, а стрелки часов продолжали свой неумолимый бег.

Внезапно с улицы донесся резкий, протяжный гудок грузовика, пробившийся даже сквозь двойные рамы. Этот резкий звук из внешнего мира подействовал как ушат холодной воды.

Лера вздрогнула и, неимоверным усилием воли оторвавшись от Ала, спрыгнула с трюмо.

— Всё! Хватит! — она тяжело дышала, поправляя растрепавшиеся волосы, а на щеках горел яркий, совершенно не морозный румянец. — Если мы сейчас не остановимся, мы не выйдем из этой квартиры до вечера. А у меня премьера через пять дней!

Ал с сожалением выдохнул, проводя рукой по лицу, и криво усмехнулся, признавая поражение.

— Твоя взяла, балерина. Искусство требует жертв.

Сборы ускорились до предела, напоминая слаженный танец. Ал быстро влез в свежую, хрустящую рубашку, не глядя завязывая идеальный узел галстука. Лера в это время вихрем пронеслась по комнате, влезая в платье и собирая в сумку пуанты и термос.

На кухне они столкнулись у плиты. Ал спас сбегающий кофе, щедро плеснул обжигающий напиток в две чашки. Они выпили его стоя, обжигаясь, переглядываясь и не в силах сдержать улыбок. Между ними всё еще искрило так, что можно было зажечь спичку.

В прихожей хирург рывком накинул на плечи свое кашемировое пальто и помог Лере влезть в тяжелую зимнюю одежду. Уже открывая входную дверь, он прижал ее к косяку, быстро, но собственнически целуя в губы.

— Вечером я заберу тебя из театра, — его баритон звучал хрипло и обещающе. — И мы продолжим наш… консилиум.

— Ловлю на слове, доктор, — Лера лукаво блеснула глазами и первая шагнула за порог, в холодное, суетливое московское утро.

Морозный воздух обжег лицо, стоило Алу выйти из подъезда. Москва встречала утро понедельника густым снегопадом и деловитой суетой. Дворники ожесточенно скребли широкими лопатами по асфальту, а спешащие на работу люди кутались в тяжелые воротники, оставляя за собой облачка белого пара.

Черная «Волга» ждала своего хозяина у тротуара, припорошенная за ночь свежим снегом. Ал привычным жестом смахнул пушистую шапку с лобового стекла, открыл тугую дверцу и опустился на промерзшее кожаное сиденье.

Мотор завелся с пол-оборота, ответив сытым, ровным рокотом. Пока печка набирала силу, прогоняя по салону первые волны тепла, хирург потянулся к приборной панели. Его длинные пальцы крутнули блестящую ручку штатного приемника.

Раздался тихий щелчок, короткое шипение эфира, и салон наполнился знакомыми позывными радиостанции «Маяк». Следом зазвучал поставленный, до скрипа правильный голос диктора, вещающий о перевыполнении плана на металлургическом комбинате и надвигающемся антициклоне. Ал чуть поморщился и покрутил колесико настройки правее, уходя с официальной волны. Сквозь легкий треск пробился густой, бархатный баритон Муслима Магомаева, поющий о снеге и любви. Идеальный фон для такого утра.

Машина плавно тронулась с места, вливаясь в неспешный поток советских автомобилей на заснеженном Садовом кольце.

Ал вел «Волгу» расслабленно, одной рукой придерживая тонкий руль. В салоне пахло бензином, нагретым металлом и едва уловимым ароматом сладкой ванили, который Лера оставила на его пиджаке во время их сумасшедших утренних сборов. Хирург чуть заметно улыбнулся, вспоминая ее расширенные от желания глаза, сбивчивое дыхание и то, как отчаянно она цеплялась за его плечи. Это дикое, искрящее напряжение заряжало его энергией лучше любого, даже самого крепкого кофе.

Но чем ближе черная машина подъезжала к монументальному зданию Третьей городской больницы, тем стремительнее менялся взгляд доктора Змиенко.

Мягкая, домашняя поволока бесследно исчезала. В фиалковых глазах появлялась та самая ледяная, хирургическая сталь, перед которой трепетали и партийные боссы, и криминальные авторитеты. Он оставлял романтику и нежность за пределами кованой больничной ограды. Там, за тяжелыми дверями приемного покоя, не было места лирике. Там ждала кровь, чужой страх и его личная, азартная битва