холодно, и Фил не мог сомкнуть глаз. И трясло от костей, так, что кожа отставала от мяса, голова стала свинцовая, её было не оторвать от ледяной подушки, не укрыться под тощим байковым одеялом, простыню уже через минуту можно было выжимать. Было страшно и безысходно, ночь никогда не обещала кончиться, она никогда не обещала быть увиденной, Фил зажмуривал глаза до звона в черепе, но не мог её представить. Только по частям. Вот волосы, вот глаза, вот мягкие широкие губы, румяные щёки. Ноги в брюках с высокой талией. Правая кисть с мозолью на среднем пальце. Но не целиком, вот, не собиралась воедино, точно никогда её не существовало, я придумал ее, чтобы вызывать к себе по ночам, вызывал ее, он представлял себе тесный и душный ящик, никогда так я не хотел в нем спрятаться, попасть в её объятья, такие, о, о каких нельзя грезить в восьмом классе, и там утонуть и наконец согреться. Но не было её, не было объятий и не было ящика, потому что бокс был таким огромным, что нельзя было в нём ничего себе представить, Фил терялся в сине-чёрной пустоте, крепче хватаясь за простыню, чтобы его не унесло движением теней, зажмуривал глаза.

Пришёл Хуан Себастьян Элькано, сел на стул, Фил отчётливо видел его лицо в мертвенно-синем конусе оконного света. Он снял шляпу и положил на колени, трепал большое белое перо на чёрной тулье и говорил:

– Всему своё время и место, мой мальчик. Я первым обогнул земной шар, и дон Карлос дал мне дворянство и герб, говорящий об этом. Мы пересекли Южный океан, три корабля из пяти, и собирались возвращаться назад, когда на Островах Пряностей попали в вероломную засаду к неверным и почти все были перебиты. Мы сожгли «Консепсьон», потому что не было людей управлять тремя кораблями, и их осталось два – «Тринидад» и «Виктория», «Тринидад» отправился через Южный океан назад, к проливу, который мы открыли, а я повёл «Викторию» дальше на запад, мимо Мыса Доброй Надежды, мимо Зеленого мыса в Испанию. Магеллан не собирался идти вокруг света – мы опасались попасть в руки португальцев, и у нас просто не было другого выбора.

Фил открыл глаза, и слушал, и смотрел, как тощие губы шевелятся в курчавой чёрной бороде:

– Так, значит, это только ваше решение, дон Элькано?

– Если бы «Виктория» погибла, а «Тринидад» смог бы вернуться назад, не было бы никакого кругосветного плавания. «Тринидад» не мог прийти назад – пересечь Южный океан в тех широтах невозможно, ни по ветру, ни по течению. Но никто тогда не знал об этом. Потом, в экспедиции де Лоайсы, я умер, в том же Южном океане, за две недели до того, как с моих кораблей увидели землю. Мой помощник Андреас Урданетта сбросил моё тело в море, и я лежу на морском дне. Я первым обогнул Землю, и это была моя идея, но это было делом случая и не сделало меня счастливым. Я лежу на морском дне, мой мальчик. Потом Урданетта найдёт путь через Южный океан на восток, но это будет потом, «Тринидад» не мог вернуться назад, и можно было только обогнуть Землю, не было другого выбора.

Фила снова бросило в черноту, в ледяное море без дна и без берегов. Потом пришёл сэр Френсис Дрейк. Он говорил:

– Я стал капитаном в шестнадцать лет. Мой дядя отдал мне своё судно, и мы ходили к гвинейским берегам за рабами. Я громил испанцев на суше и на море, Непобедимую Армаду я разбил и развеял по всем румбам. Мои предприятия приносили две тысячи процентов дохода. Я обогнул с юга Огненную Землю и нападал на испанцев с запада, я делал то, чего никто не ожидал от меня, я был непредсказуемым, понимаешь? И поэтому я побеждал. Это было не вечно, потом удача изменила мне, и никакая смелость не помогала, я умер в Карибском море, в крови и в дерьме, и меня в свинцовом ящике сбросили за борт. Но моё имя испанцы никогда не забыли, и в Англии по сей день чтут мой барабан. Я был непредсказуемым, и поэтому я побеждал.

Фил кивал и ничего уже на этот раз не спрашивал. Чему тут возражать.

Потом приходили ещё какие-то люди, что-то говорили, и чем больше они говорили, тем становилось страшнее. Окно синело вселенской пустотой, тени ползли по стенам, как по эклиптике, не выхватывая потолка из реликтовой чёрноты, и я сдвигался к стене, вцеплялся в простыню, вжимаясь в подушку. Было холодно и страшно. Из глаз катились слёзы.

Потом пришла она, и села на стул, и ничего не говорила. Фил не видел её, точнее, видел сквозь одеяло, и холод забирался прямо в кости, растрясая их изнутри.

– Прости меня, пожалуйста, – выдавил он из себя, – я мешал тебе жить.

Но она ничего не отвечала.

– Я люблю тебя, люблю душой и сердцем, люблю больше жизни. Я никогда тебе этого не говорил. Я думал когда-нибудь это сказать. Это я послал тебе валентинку… Она не дошла, по-моему… Прости меня, пожалуйста. Я не могу без тебя жить.

Она ничего не отвечала, никуда не уходила. И вжимался я в одеяло, и ждал, пока бездонная чёрнота снова унесёт его отсюда, и наконец дождался.

* * *

Утром, засветло уже, пришла медсестра, открыла нараспашку окно, дала градусник. Она, кажется, улыбалась – под респиратором на комковатом лице сложно было понять. Фил смотрел на неё не отрываясь и не мог понять – кому или чему она улыбается. Не Филу же.

Ему было лучше – ни страха, ни холода, – он почти нормально себя чувствовал, хотя слабость была такая, что нельзя было пошевелить и пальцем, поэтому он шевелил только глазами. Было, пожалуй, даже жарко, несмотря на раскрытое окно, – одеяло хотелось скинуть, но сил приподняться не было.

– Тридцать семь и три. – Медсестра встряхнула термометр. – Ну, боец, как чувствуешь себя?

– Ничего. – И это было в самом деле ничего, то есть ничего, никак.

– Тебя сейчас доктор посмотрит. Поправляйся давай.

Эта новость Фила приободрила – может, придёт доктор и обрадует его наконец, сказав, что он умрёт, потому что истерика истерикой, но отнюдь не можно оставаться жить, поднабравшись этакого позора. Как будто всего предыдущего мне, дураку, было мало!

Пришёл доктор – огромный, мосластый, с выражением лица, точно проглотил кирзовый сапог. Это ещё более придавало уверенности в благоприятном обороте событий.

– Так, что там с абсцессом у нас? – Он сразу переходил к делу,