вместе, потому что не мог бы остаться после этого жить? Он виновен, да, он плохо вёл себя, он ругался на неё, кричал на неё, он следил за ней, бежал за ней, как гончая по кровавому следу, так нельзя делать, никто так не делает, никто так не любит. Разве он виноват в том, что он так любит, что не может заставить себя не следить за ней, не идти за ней, не брать книги за ней, не смотреть на неё, что не может заставить себя глубоко дышать, когда она не приходит, когда они не стоят на одном полу, на одной земле, точно земля не одна, точно нет на ней места им обоим, но если оказывается, что нет, – дышать незачем, потому как вне пределов взгляда точно ничего нет. Почему, почему он не рентгеновский аппарат, почему в его глаза не встроен рентгеновский аппарат, почему он не видит её сквозь стены, когда она дома, в музыкалке, в библиотеке, когда она где-то, где его нет, почему он не может всегда видеть её? Почему он закрывает глаза, а перед глазами лишь блеклые пятна, почему он не может всегда представлять её? Почему нельзя сделать так, чтобы она всегда была рядом, почему с неё нельзя снять копию, как с паспорта, чтобы она всегда была рядом, чтобы её всегда можно было видеть, трогать, вдыхать запах её волос? Ну почему, почему, почему так?

Почему он так ужасно себя вёл, почему не мог себя сдержать, заставить себя молчать, сломать себе пальцы, если они к ней тянулись, разбить себе нос, если он вдыхал её запах, выбрить себе глаза, чтобы они на неё не смотрели, почему он не сломал себя, как горелую спичку, чтобы не мешать ей, почему он так не сделал? Ведь все взрослые люди умеют сдерживать себя, контролировать себя, держать себя в руках? Почему он не может? Может, он сумасшедший, он сошёл с ума, его положат в войлочную палату и он останется там на веки вечные? Да, так и надо сделать, если он сам заставить себя не может. Какая разница, куда теперь, если её всё равно рядом не будет? Что в другой школе не будет, что в войлочной палате не будет, какая разница теперь?

Что теперь делать, если всё кончено, если его не пощадили, не простили, не дали второго шанса? Да какого, к хуям, второго, у него тысячи шансов были прекратить, но он не прекратил, значит, так ему и надо. Если не может быть нормальным человеком – значит, заслужил. Она ведь хорошая, её все любили и любят всегда, только он мешал ей жить. Она умная, она талантливая, она поёт, она читает, она гордость школы, она поедет на все олимпиады и все их выиграет, потому что она не может проиграть, потому что она всемогуща, всесильна, непобедима, она всесильна, она первая после Бога, если только не она – Бог. С чего, с какого перепугу он решил, что может быть не хуже, кем он возомнил себя, если эту роль не для него отвели – с чего-то же отвели, взрослые, серьёзные люди отвели, не могло же столько взрослых ошибаться разом, – с чего он решил, что имеет право ей завидовать, мешать, тревожить, если мир для неё и она должна его покорить и владеть им? Он знал почему – потому что он дерьмо, потому что никчемен, потому что жить не заслуживает, потому что ничего не может добиться, потому что ни на что не годен. Поэтому его не отдали в музыкалку, потому что он ни на что не годен, поэтому его не водят в театры и музеи, потому что он ни на что не годен, поэтому он не играет в ЧГК, потому что он ни на что не годен, поэтому он не отличник, потому что он ни на что не годен. Правы родители, прав дедушка, зачем вкладывать в него силы, если он ни на что не годен? Почему он раньше никак не мог этого признать? Так мало того, он ещё стал мешать тем, кто годен, – ей, то есть завидовать, ненавидеть, любить, желать. Всё правильно. Он наказан, он правильно наказан, он заслужил, но что делать теперь, как жить самому? Ему делали замечания, над ним издевались и смеялись, ему запрещали ходить за ней, да все всё правильно делали, вот результат. Всё правильно, но почему так больно?

О, если бы я только мог остаться в этой чёртовой третьей школе, я был бы тише воды, ниже всех радаров, я бы себе глаза заклеил, лишь бы только не уходить. Чёрт с ним, с Кухмистровым, с Мазуровой, с ними со всеми, пусть они били бы меня, хоть каждый день, хоть до полусмерти, лишь бы я мог её видеть, смотреть на неё сзади, видеть кусочек мира через угол её очков, видеть полоску белой кожи над высокой талией брюк и никогда не видеть того, что под ними скрывается, если она так этого боится, никогда ни о чём с ней не говорить, скатиться на тройки, на двойки, лишь бы остаться, лишь бы можно было остаться. Если бы только я был умнее, осмотрительнее, осторожнее, если бы только умел не попадаться, если уж не мог за ней не следить, если бы только не ходил в ту же библиотеку и не караулил возле музыкалки, если бы только не перебивал её на уроках, если бы только я был чуть-чуть сдержаннее, если бы только, если бы только.

Я всё равно залягу на дно, я теперь залягу на дно, будь что будет, я больше так не выдержу. Будь что будет, теперь будь что будет, всё равно, всё одно, я теперь иду туда, где мне точно не будет пощады, там окраина, там гопники, хулиганы, наркоманы, мне всё одно там не выжить, да и не надо, потому что её, потому что тебя рядом нету, там нету и никогда не будет, потому что ты на Трайгородской стороне, там, где и должна быть, а он мог бы быть рядом с тобой, да не справился, не заслужил, не сдюжил, поэтому получил, чего достоин, и там, в этом Энергопосёлке, мне самое место.

Она не приходила ни с открытыми глазами, ни с закрытыми, как ни силюсь себе представить, не являлась перед ним, не говорила ему ничего – та, та самая она, которая приходила каждую ночь, которая была настоящая она, его, только