Было сорок один и три. Мама вызвала скорую. Приехал толстый, лысый, усатый врач, поставил анальгин с димедролом, Фил, слыша это название, даже усмехнулся. Теперь он попробовал димедрол. Интересно, что будет?

Врач осматривал его.

– Язык серый… светобоязнь… Так, а что там за нарыв-то?

– Подними-ка руку, – сказала мама откуда-то сверху, из-под потолка.

Фил поднял.

– Ух ты, – врач цокнул языком, нажал на нарыв. – Больно?

– Не сильно. – Фил был не уверен, что говорит чётко, но врач его, кажется, понял.

Врач покачал головой, повернулся к маме:

– Это, похоже, туляремия. Но нужны анализы. Собирайтесь, поедем в инфекционное.

И стало ещё холоднее внутри, в утробе что-то похолодело. Я знаю, это туляремия. В детской энциклопедии по биологии оно упоминалось – в статье про грызунов, там, где описывались эпизоотии. Так и было написано: «Если здесь прошла туляремия – главный бич грызунов, то вполне возможно, что на девять покойников останется одна „плакальщица“». Девять из десяти, значит, и мне не выжить, значит, он умрёт, и они уже точно никогда не попрощаются. Из носа снова побежала кровь, со лба ручьём покатился пот. Мама принесла какие-то тряпки, промокнула взмокшую Филову голову, поцокала языком. Врач ещё что-то объяснял ей, но Фил его не слышал.

Значит, он умрёт и так никогда ничего и не добьётся, значит, он не увидит берег Чендравасиха, биаки не подарят ему крис ручной работы, понятно, конечно, что он не заслужил поездку в Англию на автобусе через всю Европу – здесь родители были правы, конечно, – но хотя бы увидеть Биак, Хальмахеру, Флорес – это-то он заслужил! Заслужил видеть, как Тарим и Окованго теряются в песках, пустыни Лоп и Намиб, заслужил увидеть Хунджерабский перевал и пройти Каракорумское шоссе, подняться на Охос-дель-Саладо или хотя бы на Аконкагуа, да хотя бы увидеть океан, любой, – заслужил. Тем более что ни в одно из этих мест она никогда не сунется, они были бы его, только его места. Да, может, и сунется, какая теперь разница. Ему этого уже не увидеть, какая разница. Зачем он спасал этих чёртовых мышат, неужели мимо нельзя было пройти?

Филу было страшно, очень страшно. Мама вытаскивала из-под него мокрую простыню, вытирала лоб, одевала и что-то говорила, Фил пытался кивать, но думал не об этом. Снова подступила тошнота, его рвало, мама держала его за плечи, потому что сидеть он не мог, врач теперь уже цокал языком; в накренившемся дверном проёме стоял отец, стоял, сложив на груди руки, и молчал.

– Ну что, молодой человек, – врач потрепал его по сырой голове, – пойдёмте. Машина ждёт.

Фил посмотрел на него и увидел с потрясающей чёткостью – вся острота зрения к нему вернулась. Видно было каждую морщинку на толстом лице, каждую царапинку на дужках очков, каждый лопнувший сосудик в глазах. Вот ещё в чём он был лучше – он не носил очков, у него было прекрасное зрение. Было. Теперь не будет. И всё нутро стянулось под грудь, сжалось в комок. Он заплакал.

И вместе с тем какая-то странная, ужасная бодрость проснулась в теле – он не чувствовал ни холода, ни тошноты, ни боли, сознание стало ясным, он даже смог себе её представить, вот она стоит в дверях, рядом с отцом, выпрямленные утюжком волосы касаются покатых плеч. Она поднимает голову, кивает ему. Фил пошёл ей навстречу, резко и быстро, упал и тут же поднялся, пошёл снова, потому что хотел идти, даже бежать, такая в нём была бодрость, он хотел идти, на каждом шагу падал, поднимался и шёл, потому что хотел идти. Подскочила мама, но Фил сказал – не заплетаясь языком:

– Мама, всё нормально. Я сам пойду.

– Ну куда же ты бежишь? Аккуратнее!

Фил отвернулся, не хватало ещё, чтобы они видели, как он плачет, – слёзы катились в три ручья, носом снова пошла кровь. Отец, видя, как он подходит, подползает ближе, отошёл в сторону, Фил схватился обеими руками за дверной косяк, встал и пошёл и в прихожей упал так, что уже не смог подняться. Его подхватили под руки и повели.

В машине его, кажется, снова вытошнило. Мама вздохнула, захлопнула дверь. Скорая тронулась, колесом вскочила в выбоину на асфальте, и Фила вытошнило ещё раз.

Чёртовы мышата, вы там все наверняка сдохли, да так вам и надо, из-за вас я сдохну тоже, и мы не попрощаемся, она поедет в Англию, а я сдохну в боксе, захлебнусь в поту и блевотине. Нет, я не захлебнусь, я выползу, я выживу. Мне будут колоть антибиотики, родители принесут какие надо лекарства, дедушка позвонит кому нужно, за мной будут следить. Я выздоровею, я найду тебя и одолею, в какую бы школу меня не отправили, я поеду на Всеросс и выиграю его, я буду лучшим ЧГК-шником, я соберу свою команду и поведу её от победы к победе, я заработаю денег, я обогну Землю, я увижу все, что должен. Я найду тебя, и одержу над тобой победу, все возможные победы, и ты будешь блевать и плакать, потому что всякой песенке должен быть конец. Я выживу, я сумею, я пройду через это, через другое, через всё должное, я залягу на дно и выплыву, я на дне отыщу жемчужниц и разорву их на части, я найду свою жемчужину, голубую, розовую, желтую, каких ещё не видели никакие туземные ловцы, я вплету её в твои волосы, и никакие русалки не смогут наплакать лучшей. Биаки сделают для меня самый красивый на свете крис, самый острый и самый тонкий, он будет рубить подброшенные в воздух шёлковые платки и отсечёт твои волосы под корень, если ты не станешь моей, они вспомнят, кем когда-то были, и я поведу их за собой через океан, и найду тебя, и увезу на их, на свои острова, где бы ты ни пряталась, и никто тебя никогда не найдёт. Я буду держать тебя за руку, мы будем в свайном доме у моря, среди мангров, выше полосы прилива, и никто нас никогда не найдет, и ты больше не будешь получать пятёрки и петь в своём хоре, потому что там нет ни хора, ни пятёрок, ты будешь моей, потому что ты не можешь быть хоть чьей-нибудь ещё, я выживу, я обязательно выживу.

В детской инфекционной больнице № 2, на Постышева, Фила определили в бокс, как он и думал, затворили тяжёлую дверь и погасили свет. Высокий потолок терялся на вершине узких стен, жуткие синие тени плясали по деревянному полу, было