Фил молча поднял руку, насколько мог; врач ледяной рукой в ледяной перчатке ощупывал нарыв так и сяк, изжимал, изминал, явно пытаясь выжать побольше боли, и это было очень больно, но тут уж надо было терпеть. Смерть едва ли бывает приятной, это Фил отчего-то знал наверняка.

– Надо вскрывать. Дня через три, когда дозреет.

Это поколебало мои надежды – безнадёжных не оперируют. Фил спросил тогда прямо:

– Я умру?

– Нет, – ответил, как отрубил. И этим все надежды были похоронены – ему не просто будет и дальше больно, но и, что хуже, его в конце концов выпнут отсюда домой, откуда его выпнут уже по-настоящему, под помойку, на позорище.

Несколько дней Фила кормили антибиотиками, мазали ихтиолом и поили чаем из помоев, а потом повели вскрывать бубон. Этой грязной работой – а что уж тут чистого, копаться в сгнившей подмышке, – занялся уже другой врач, тоже лысый, с высоким лбом, каким-то очень бугристым черепом и при этом всём с маленькими глазами и мясистым ртом. Ни дать ни взять – настоящий маньяк, и голос у него был под стать: тихий, мяукающий, как будто даже ласковый. Сразу видно было: этому только дай что-нибудь отрезать. Снова появлялась надежда не выйти отсюда живым, хотя бы от страха. Да и врач его обнадёживал, и видом, и словом:

– Будет анестезия, но при гнойных процессах новокаин не очень хорошо действует, поэтому будет больно.

В полутемной стерильной комнате зажегся операционный светильник, и стало жарко от света. Главное – продержаться и не кричать. Если я одними губами, тихо, буду говорить, повторять что-нибудь, рот будет занят, и я не закричу. «Мама»? Нет, не годится.

«Лара». Я буду говорить – «Лара».

Я буду говорить – «Лара». Когда ледяным инструментом из меня выметают похожую на сливки грязь, если повезет, и умру я, не страшно это, не осквернит это, поскольку не узнает, она не узнает. Даже не больно – боли не чую, холод, ледяной холод металла. Лара, Лара, Лара. Боялся произносить имя твоё, я боялся, всегда боялся – и боюсь, теперь, чего больше, имени, этих ли ледяных ножей, этих ли пыток, заслужил, всё заслужил, лечат они я спасение, я – спасение, грешного лечат поступают образом зря подобным лечат, чистилище, вычистят, всё подчистую.

…Туляремия – а это, как выяснилось несколько дней спустя, была именно она, – штука серьёзная, и врач – не тот и не другой, а какой-то совсем третий, важного, но помятого вида, – пришёл в палату и сказал:

– Ну, это туляремия. То, что раньше называли малой чумой, слышали про такое?

Фил слышал и кивнул, но как раз это-то врачу было совершенно неинтересно.

– Мы должны установить источник заражения, мы проводим эпид. расследование.

– Ладно.

И врач стал задавать какие-то совсем странные вопросы: какое санитарное состояние дома? Есть ли в доме мыши или крысы? А дальше ещё страннее. Вот, к примеру, с кем дружите? Как часто общаетесь? Мне нечего было ему сказать, и чем меньше я мог ему сказать, тем мрачнее он был – думал, наверно, что я его обманываю.

Как бы там ни было, Фила продержали в больнице долго, но Фил сам очень не хотел покидать больницу и подумывал даже – не порезаться ли чем-нибудь, поехать ещё и в травматологию, оттянуть неизбежное, но неизбежное потому и неизбежное, что неоттягиваемое.

Глава XI

Если когда-то и где-то был год без лета, то это был год без весны. Точнее, это был год с весной, но весна прошла, покуда Фил оставался в больнице, не увидел и не услышал её, и не учуял её, потому что в инфекционной палате почти не проветривали. Это было весной, это был май, это было весной, но не весной, потому что никогда прежде я не видел такой весны. Ветер гонял прошлогоднюю пыль по пустому асфальту, снег сошёл с земли и ветвей, точно и не бывал, и оставил везде, где лежал, хрупкую серую грязь.

Я никогда не думал, что дом мой настолько серый, – он, соседний, вся Пороховая улица серая, точно порох. Школа, куда нельзя уже даже на миг, потому что ещё было две недели сидеть на больничном, а там уж и учебному году конец. Наверно, я всё-таки мазохист, раз мне так хотелось вернуться туда, где меня так мучили. С другой стороны, может быть, и нет – домой-то Филу не хотелось вовсе. Там никогда не было ничего хорошего, но теперь уж особенно.

– Я даже не думала, – сказала мама тоном искренним и спокойным даже, будто ничего не случалось, – что туляремия в наше время вообще встречается. А ты её умудрился подхватить. Мальчик из хорошей семьи. В центре города. Я просто не понимаю как.

– Наверное, от мышей.

– От каких ещё мышей?

– В школе. Там, из нашего класса, они поймали несколько мышат, хотели их мучить. Я их хотел спасти, отобрал.

– И доспасался. Вот уж правда, свинья грязи найдёт. – Нагревался голос медленно, как конфорка, говорить о главном, она будет говорить о главном, что мышата!

– То есть когда они котят бездомных по домам раздавали, это нормально было? – Фил знал, что будет, и этого хотел, потому что будь что будет уже.

– Потому что есть разница! Есть доброе дело, а есть – возиться со всякой дрянью! Ты бы тараканов спасал ещё!!! И подхватил заразу, а чего ты хотел? И сам заболел, и нас на уши поставил, в школу из санэпидстанции проверка приходила, к нам сюда домой! Ну, пойдёшь в другую школу, там тебе будут и мыши, и крысы, и всё что хочешь. Всё к твоим услугам.

– Так видишь, не надо никуда переводиться. Они вон и в третьей есть.

Она сказала снова – в другую школу. Понятно куда – в Энергопосёлок, куда ж ещё. Приговор вступил в законную силу.

– Просто объясни, – она не кричала, но она срывалась. – Мне что, мало этой твоей истории со слежкой? Мало того, что вся школа от тебя с ума сходила, от твоих выходок? Мало, что у меня сын ведет себя как Чикатило? Надо, чтоб ещё говорили, что у нас антисанитария дома? Что в хорошей школе антисанитария? Просто объясни, как ты постоянно умудряешься нас опозорить? Мы тебя любим, но ты… Вот что, что, что мне с тобой делать?

– Аборт. Любимых детей, мама, не выгоняют из дома.

Шишел-мышел, встал и вышел. Из гостиной вышел, в коридор вышел. Есть два пути – к