его, только ему принадлежащая. Даже она теперь обиделась и никогда ему ничего не простит и никогда не придет, не так ли?

Фил обхватил руками колени и вжал голову между бедёр ещё сильнее, потому что было холодно, ужасно, до невозможности холодно, так что самые кости дрожали крупной дрожью. Нарыв под мышкой, кажется, вспух ещё сильнее, хоть и почти не болел, но руку к телу было не прижать, и было холодно.

Мама вдруг пришла – без стука, не крадясь, но тихо появилась в комнате, наклонилась над ним:

– Ты чего тут так сидишь?

– Мне холодно. – Фил резко поднял голову, и по шее прострелила такая боль, что из глаз брызнули слёзы.

– Иди, оденься. И ложись спать, двенадцать уже доходит.

Фил попробовал подняться, и не смог, и упал, опёршись одной рукой на стену, другой на пол, попробовал ещё раз и на этот раз смог, но на ногах держался неуверенно. Он открыл шкаф и ничего не смог найти в его густой темноте, перед глазами всё расплывалось, голова болела ужасно, ноги подкашивались. Кроме этой боли он чувствовал только мамин взгляд, бьющий куда-то в середину спины, может быть, потому что от него тоже было больно.

– Ты что? – Мама встряхнула его за плечо.

– Ничего. – Фил захлопнул шкаф, потому что понял, что всё равно не сможет ничего в нём найти, он ничего перед собой не видит.

– Мне тебя что, одевать ещё, что ли? Ты что, грудничок?

– Мам, – Фил понял, что хочет спросить о чём-то другом, но не сразу вспомнил о чём, – мам, пожалуйста, можно я останусь с вами. Я больше не буду её трогать, честное слово.

– Нет, нельзя. – Сквозь марево мокрых глаз можно было видеть, как она пожала плечами. – У тебя восемь лет было, чтобы нормально себя вести. Мы всё решили, хватит нас позорить. Мало того, что сам ничего не можешь, ещё нас позоришь. Мне лично краснеть за тебя надоело, отцу тоже. Вырастешь – живи как хочешь, а пока так. Всё, нет, никаких разговоров. Марш спать.

Она указала на постель, чёрное пятно пледа в серо-голубом углу, и Фил пошёл туда. Запнулся о стул, рухнул на колючее, жёсткое, должное тому, кто не может хорошо себя вести, и провалился в беспамятство.

Утром мама снова пришла, тряхнула его за плечо:

– Ты что спишь? Времени девятый час!

Звонкий голос грохотал громом, звенел в черепе, и Фил открыл глаза. Всё расплывалось, глаза резало от яркого света. Он попробовал что-то сказать и понял, что не может, губы слиплись, язык приклеился к нёбу. Было холодно, хоть и не так, как вечером. Он прижал к телу руку и не смог. Нарыв был, кажется, с куриное яйцо. Болела голова. Болели ноги. Болела спина. Глаза болели. Вообще всё тело болело, кроме нарыва.

– Вставай, я сказала. И так в школу опоздал уже. Что же ты за человек такой…

Она схватила его за плечо, тряхнула ещё раз:

– Встава-ай!.. Так, погоди. Что-то ты горячий.

Ах вот оно что. У него температура. Его морозит. Вот почему так холодно. И где он умудрился простыть, в мае-то?

– А, – мама сжала пальцами нервный подбородок, – так вот что ты вчера говорил, что тебе холодно. И где ты умудрился простыть, в мае-то? Что же ты за человек такой… Так, лежи пока. Я сейчас.

Фил послушался, и лёг, и натянул одеяло на голову. Там, под ним, было не так холодно и не так ярко, но всё равно холодно и всё равно ярко – проклятое солнце забиралось во все щели.

Фил подумал, что, может, и хорошо было вот так простыть – может, пока его не будет в школе, про него и его вину забудут, может, родители пожалеют и охолонут. Но как же быть с ней? Неужели они даже не попрощаются? А вдруг он проболеет до самых каникул и они не попрощаются? Всего неделя осталась… Нет, надо идти в школу. Он попробовал сказать это вслух, но не смог – губы не разлеплялись. Тогда он разлепил их пальцами, оттянул челюсти друг от друга, попробовал пошевелить языком. Язык был огромный, не умещался во рту.

Пришла мама – с градусником, стаканом воды, какими-то таблетками. Она сидела и внимательно смотрела на него, испытующе, строго, смотрела, как он проглотит таблетки и выпьет воду – до последней капли. Смотрела на градусник, торчащий из-под одеяла.

– Мама, – Фил смог выговорить это, наконец, но как-то полушёпотом, нечётко, – мне надо в школу.

– Какая школа, ты вон горячий, как печка. У тебя что-то ещё болит?

– Да, – Фил откинул одеяло, поднял руку, – вот, под мышкой. Это лимфоузел, да?

– Хм, на абсцесс похоже. – Мама надавила на нарыв, но боли Фил всё равно почти не ощущал.

– Больно?

– Не очень.

– Ну, не бубонная чума, я надеюсь. Может, поэтому и температура. Так, давай-ка градусник.

Фил градусник не дал, но позволил его вытащить – на большее сил не было. И как дойти до школы? Хотя в копилке хватило бы денег на такси, но после очередной маминой уборки её можно было искать целый день.

– Тридцать девять и шесть. Так, сейчас парацетамол подействует, станет полегче.

– Ма-ам… – Фил смог приподняться, даже на больной руке.

– Всё, какая тебе школа? Лежи и спи.

Фил лёг, и заснул, и проспал весь день. Было холодно, мама принесла второе одеяло, но холодно всё едино. Мерила температуру, кому-то звонила. Иногда просыпался я, но глаз не открывал, пытался думать, как её увидеть, как попрощаться, пытался представить её, но из белёсой глубины закрытых ко мне глаз не приходит она. Хуан Себастьян Элькано вёл истрёпанную «Викторию» к устью Гвадалквивира, Орельяна прорубался сквозь амазонские джунгли, Блас Руис и его ронины крошили кхмерскую элефантерию в мелкую лапшу. Но она не приходила. Всё к чёрту, и засыпал снова. Потом снова просыпался. Под носом было мокро, носом бежала кровь, к горлу подступала тошнота. Фил попробовал встать с кровати, но только голову смог свесить, его вытошнило прямо на пол. Пришла мама, Фил уже готовился извиниться, видя, как краснеет её лицо, но она только покачала головой и уложила обратно, на подушку, подоткнула одеяло. Он снова пробовал представить себя в ящике, в её объятиях, но она не приходила. Снова шли конкистадоры, французские лесные бродяги, английские корсары, ещё какие-то люди. Даяки плевались отравленными стрелками из сумпитанов, Гао Сяньчжи вёл свои полки через Тянь-Шань. Но она всё-таки не приходила, и Фил засыпал.

Вечером мама снова разбудила его, поставила градусник.