в их жизнь? И в мою? Почему ты мне это рассказываешь? Ты думаешь, мне надо всё это знать?

– А ты не понимаешь? – И Фил старался быть тих, но шипел лишь, точно змей. – Ты не понимаешшшшь, шшшшто она не одна такая, Конссстантинова? Он многих девушек привечает у себя там. И тебя тоже. Не боишшшшься стать следующей?

– Я сама разберусь, Фил. Ты больной, ты понимаешь? Ты больной.

– Я больной, может быть. – Может быть, я больной. – Я хотел тебя предупредить.

– Не стоило. Фил, так нельзя делать. Ни со мной, ни с ними.

– А с кем можно?

– Ни с кем нельзя!! – Она почти кричала, и оба мы втягивали головы в плечи, боясь, что нас услышат. Вот что бы ни мне, ни кому-то говорила ты обо мне – я знал поэтому: странное ощущение общности нашей судьбы. Как мы втягиваем головы. И когда Фил висел на заборе, он помнил и это тоже.

Но её надо убедить. Надо, чтобы она поверила мне. Я знал за минуту, что скажу, и сказал:

– Ну, вот вспомни мои слова, когда окажешься под этим звероящщщером! – Нет, откуда придумал, не знаю. Я просто знал, что скажу.

Она дёрнулась, и будто оскалилась, и вытолкнула меня, и ушла, наклонив голову.

– Стой, дура!

Негромко, но она слышала. Она ушла, а Фил стоял. Она толкнула меня, дотронулась до меня, мне не было больно сначала, и стало больно теперь. Нет, не от толчка – как от ожога. Кожа горела – через свитер, через футболку. И тогда я уже не боялся её обиды. Она всегда злилась на Фила – разом больше, разом меньше.

Прозвенел звонок, и вся серая слизь, заполнившая коридор, кинулась врассыпную, один Фил остался. И думал – вот, отчего же только злясь на меня, она говорила со мною, долго так, как я и не помню, когда было. Да никогда, кажется. А что было, то было раньше, чем началось никогда.

Глава X

…в тот день, когда Фил висел на заборе, из-под сорванного фомкой плинтуса врассыпную брызнули мышата – целый выводок. Стена там была – картонажная, плюнь – развалится. Какая-то временная стена между коридором на втором этаже и какой-то кладовкой. Её, кажется, и пришли сносить, сдёрнули плинтус, и оттуда брызнули мышата. Серые на сером, маленькие, с фалангу большого пальца.

Фил проходил мимо и наткнулся на стену спин. Вот Кухмистров, вот Шалауров, вот Смирнов, вот Мейстер. Ещё кто-то, не разглядишь. Смех их был громче их – Фил услышал смех, и завидел их, и врубился в эту толпу. Кто-то уже принёс банку, пыльную трёхлитровую банку, и усадил всех мышат туда. Кухмистров вытащил одного, поднял за хвост. Сжал – пальцы побелели; я не слышал, как тот пищит, но слышал – растопырил лапки, крошечные пальцы сжались в кулачки, видно, от боли.

– Длинный хвост какой! А куда их?

– Да на улицу выкинь, Димыч!

Их нельзя, их нельзя на улицу, в снег, они не найдут дороги, они замёрзнут.

– Отпусти, сука! – Голова между спин, меня то ли, мышат то ли.

– О, Филя пришёл! – А это Шалауров подал голос, мычащий, низкий.

– О, ха-ха, Филя! Ты у нас защитник животных теперь?

– Отпусти их!

– Ну забери. – И кто банку держал, высоко, не достать.

– Отпусти!

– О, а может, хвост ему отрежем? – Смирнов полез в портфель, достал бритвенное лезвие.

– Я тебе хуй отрежу, уебан!! – И чем кричал сильнее, тем крепче держали – меня, их.

– Филь, ну забирай! – Собачка, собачка, игра в собачку.

– Давай, собачка, фас!

– Не, он у нас макака с красной какой!

– Отпусти, гнида ебаная! – Струна, разжать нога на ногу, на ногу, дзынь!

Державший банку выронил её, мышата разбежались, все отскочили, стена, плинтус – Кухмистров, я, Кухмистров с этим мышом в руке. Трясёт, раскачивает:

– И что ты мне сделаешь?

Фил выдохнул:

– Убью! – Рррраз я здесь, схватил – он не понял ничего, так я быстр – точно молния быстр.

Бежать, бежать, хохочут – бегут ли не бегут вслед мышонок бьётся в руке жизнь маленькая серая я точно никчёмная жизнь – перехватить, обеими; в ладонях точно в клетке.

Нырнул под лестницу – там, в полутьме, осмотрел; всем телом дрожит, всем телом. Осмотрел – кажется, ничего ему не сломал, просто чудом. Погладил пальцем – по спинке, по шёрстке. У него приятная шёрстка, мягкая, точно из книжной пыли. Как было приятно его гладить – кажется, не знал каково. Никогда никого не гладил.

– Хороший, хороший мой. Никто тебя не выкинет в сугроб. – Я отпустил его, и он серый тут же в серой тьме, только розовый хвост видел. – Беги. Найди там своих.

Прозвенел звонко и забыл о мышонке я. А может, и не стоило. Вообще никогда ничего не стоило забывать. Кухмистров – или кто это там сказал про макаку – был, конечно, прав, потому что я, несомненно, произошёл от обезьяны. Несомненно также и то, что его, Кухмистрова, создал Бог по Своему образу и подобию, о чем можно было судить хотя бы по тому, что чувство юмора у них было совершенно одинаковое: надо мной надлежит издеваться, пока я жив, а я ещё жив, если не размазан по стенке. Нет, ну вот правда: стоило только чуть не надорвать дыхание от бега и злости с этими мышами, как она снова свалилась на меня, как град на яйца – или как снег на голову. Точнее, она не сваливалась, потому что на самом деле она была всегда, свалились новости настолько плохие, я начал понимать императора Гонория, когда тот перепугался за своего петуха, потому как падение Вечного города было сущей мелочью. Во-первых, она победила на олимпиаде по литературе – на окружном этапе, и теперь поедет на всероссийский; меня же, как было памятно, не допустили и к школьному. Вторая новость была не лучше: она – и ещё Тоня Бернштейн, из бэшек, поедут летом по обмену. В Великобританию. Это бы не было само по себе странно или даже несправедливо – потому как всё, что уничтожает меня, чтобы совсем не стало больше, справедливо по определению. Несправедливо было другое – я опять узнал обо всём только по результату. Мне опять никто не сказал ничего, но этого было и не выяснить уже, да и не важно, да и не с руки – разве что я опять услышал бы, что, если бы я понадобился, мне бы сообщили раньше, а теперь гуляй, рванина.

О, это стоило