ему, скажет ли тебе носить он – носить, скажет, чёрную короткую юбку, выше колена, на ладонь выше колена? И сможешь ли? И смотреть я смогу ли? О, говорил себе, я буду смотреть вечно, вечно на это смотреть буду я не, не я, и не смогу оттого. О, это будет хуже всякой муки адовой. Я читал Данта теперь сурового и знаю, что у них почём.

И Фил взбежал, так говоря себе, на этаж вторый, и там, где этот кабинет, стоял. Дверь приоткрыта, и за ней голоса. Громкий – историка. Негромкий… я прислушался, и замер, и разобрать трудно, я не знал, Константинова ли это. Я голоса не различал её, я различил бы только твой. Музыка – это не моё. Но в тот момент запах услышал я, запах услышан был мной, и это всё рассказало мне. Я всегда буду помнить запах этот, как ещё только два – запахи страха и крови, потому что сам я страх, и я зализывал раны, какие наносили мне.

Вот он: как будто точно, да – в запах пота, заправленного духами, с ноткой мочи, добавили сахара, пряный, тяжёлый, прелый – вот он – я тогда услышал его и всегда буду слышать его.

Дверь дёрнулась взад-вперёд, будто чихая, и вздрогнул я – Фил дёрнулся, и спрятался за колонну.

– Вот, Оленька, – раскатился голос врага моего под потолком, и Фил вложил тощую руку в карман и что-то там сжал, точно он был Давид и там праща – я призову имя Господне, и враг падёт.

– Вот, Оленька, – а он мялся, видимо, у них, филистимлян, так принято утаскивать женщин в шатры, – иди на метро. Я догоню.

И Константинова вышла и пошла, она даже не смотрела на колонну, потому что Фила там не могло быть, поскольку его не было в мире сильных. Итак, Константинова ушла, спустилась в гардероб, но Фил заранее забрал свою одежду, и оделся прямо там, на этаже, и по лестнице выскочил через чёрный ход – он всегда был открыт, там курили, и все это знали.

Чёрной тенью проскочил через белый двор – его видно из окон кабинета, надеясь, что он не смотрит, махнул через забор, и дальше через двор. Константинова вышла из главного входа и пойдёт прямо по Пороховой, к южному выходу. Там сейчас не так много народу – могут обнаружить. Поэтому надо идти к северному, у перекрестка с самой Трайгородской улицей, и через квартал наискосок Фил побежал туда. Так вернее, и так бежать буду я, когда это приведёт меня к концу и к тому забору, на котором буду висеть я. Когда я буду висеть на заборе, я всё вспомню.

Но всё шло хорошо, и худшего не случилось, они не заметили Фила. Ни Марк Михайлович из окна, ни Оленька Константинова с улицы. Но потом я пойму – так жизнь устроена моя уж что худшее всякое не случившееся со мной случалось бы лучше уж ибо падаю я не до края а до низа до тупика самого всякий раз куда ниже уже. Но я чуял запах. Их запах, близости их, всего запланированного, терпкого. У, Оленька, не уйдешь ты ужо теперь. И ты, старый утырок. Нет, молодой, но всё-таки старый. Оленька… У них, у этих досточтимых людей, были мерзкие ласковости для своих приближённых – Оленька, никто не называл её Оля. А я всегда был просто Дмитриевский. Ну хоть фамилию мне оставили – сразу видно, не холоп я им. Свободный человек.

Фил по запаху их нашёл – буквально, заходя с северного входа на «Трайгородскую», чуял, как они заходят с южного. Он спустился почти на цыпочках на тихую платформу, по которой ходили люди – взад и вперёд ходили люди. Кто-то читал газету на скамейке. Это не Москва, повторял себе, это не Москва, в Москве так не стоят в метро. Бежевый мрамор стен, стрекочет электричество. Мало людей, и поезд не скоро. Фил перебежками заскочил за колонну, ближайшую к порталу туннеля, – вот пригодились навыки его – он видел Константинову, а она его нет. Вон она, стоит, прямо в центре зала. Но тут проще было – ты искала меня, и ты была маленькой, я прыгал над толпой, ища тебя, а эту дылду видно за версту. Нет, она не дылда – она красивая, и даже Фил признавал это, у их школьных сластолюбцев был вкус – у неё овальное лицо, и греческий нос, и глаза голубые, и плотные, тяжёлые волосы до плеч, она худа и стройна, и грудь её высока, и тем она мне была противнее. Шлюха – нет, мягко… Блядь – но «блядь» – это междометие…

Марк Михайлович спускался вальяжно и важно, даже вразвалочку, и через всю платформу, за сто метров, видел я щетину на щеках его. Он подошёл ближе, и кивнул, и Оленька кивнула ему, и тогда пришёл поезд, выскочил из туннеля, чуть не выдув Фила из-за колонны. Фил не знал, где Марк Михайлович живёт, но интуиция подсказала ему, и он стоял с правильной стороны. Они сели на этот поезд, идущий на юг. И снова повезло мне – они садились во второй вагон, а я в последний, в последнюю дверь. Дальше всё просто. Народу немного. Он пройдёт в начало вагона, встанет у двери и будет смотреть. Между Филом и объектами останется всего один вагон. Вперёд смотреть проще, чем назад, и они не увидят его.

Я к стеклу двери приник ледяной щекой, ведь на межвагонных дверях не пишут «Не прислоняться», и поезд сказал: «Осторожно, двери закрываются! Следующая станция – „Авангардный проспект“». И чёрный Марк Михайлович, и Оленька в красном берете, как английский артиллерист, не терялись в жёлтом свете посередь чёрного туннеля.

На «Театральной» они вышли, и двинули на пересадку, и всё чуть не сорвалось – коридор там не длинный, но очень узкий и плотно забит людьми. Слона потеряешь, даже морского. Не то что этих двоих. Фил видел Оленькин берет, но сильно на него не смотрел, просто шёл вперёд. Это не Москва, говорил себе, не Москва. Тут других вариантов нет. Придут на «Почтамтскую».

А на «Почтамтской» была толчея, и испугался я, что и в самом деле потеряю. Я вгрызался в густую толпу, мышью в тощие щели между каменных тел, втянул рёбра в грудь, и руки в плечи, и вспомнил всё, чему ты научила меня, я втягивал голову, как тихоходка, я стал почти как бочонок, и глаза