нерасторопен в словах и, по-видимому, в мыслях. – По крайней мере, никто не тронул вас. О, вы должны знать, что вступление на этот путь любви и всего с ней связанного не приводит вас к спокойствию и не может гарантировать ваше спасение от позора.

– Мне кажется, дело вовсе не в том, что я читал её дневники, сеньор, это, в сущности, пустое. – Какая-то огромная стройность наводнила мою голову и навела в ней порядок, что я точно вдруг словно бы всё понял – насколько мог понять в силу возраста и знания.

– А в чём же?

– Я посягнул на самые основы их общества и, шире, на самые основы мира, в котором живу.

– Какое смелое обобщение. Но, прошу вас, подробнее.

И я всё ему рассказал – во всяком случае, даже подними он меня на смех, его смеха я не боялся. Может, любя всех, он был в том слаб и уязвим и совсем этого не стеснялся. Мы были одной крови.

– Итак, вот, смотрите. Что является самым скрываемым в человеческом теле? То, что именуют срамом в самом обобщённом смысле. – Он, я видел, усмехнулся при этом. – И какое тело более скрываемое? Мужское или женское?

– Женское. Вполне определенно.

– Совершенно верно, сеньор. Итак, продолжим. Осуждаем ли мы изнасилование более, чем, скажем, избиение кого-то? Осуждаем, потому что этому придаётся оттенок похабности, разнузданности, гнусности. Потому что это есть осквернение. И смотрите: всё вертится вокруг этих женских срамных частей, всё мироздание, вокруг тех частей, у которых даже нет обиходного названия – как табуируется имя Бога или японского императора (то есть тоже бога). Это и имеет высшую ценность, вид конечной цели всего – рыцари совершают подвиги ради прекрасной дамы, но в конечном счёте ради того, что эта дама скрывает под своим платьем, так превознося это, что это остаётся даже неподразумеваемым, художники и поэты пишут своих муз и о них в робкой надежде, что это будет явлено им, то самое, понимаете? Мужчины стремятся разбогатеть, чтобы женщины принадлежали им, много разных женщин и много тех самых частей. Даже деньги приводятся к этому. А сами женщины? Не стремятся ли они выйти замуж за богатого человека, чтобы продать не себя, а именно эти свои аспекты возможно дороже, потому как лицо все мы можем созерцать? И напротив, что может быть гнуснее того, чтобы забраться в женскую уборную? То есть это гнусно постольку, поскольку нивелирует все правила игры. И именно их-то я и нарушил, я зашёл туда, где тайное является миру, то есть абсолютно не важно, читал я её дневники или, скажем, сморкался в кулак, – я нарушил правило о высшей ценности. Как вам, сеньор?

Он качал головой – не то от восторга, не то от моего безумия.

– Я не берусь разбирать вашу теорию по существу, хоть она и небезынтересна. Знайте только, что они, эти церковники, слышат вас и не забудут этого вам. Но вам пора идти. Вас ждут.

Они, или, если быть точнее, Кирилл Александрийский (о, мне никогда не нравилось это имя), огласили своё решение – известное, конечно, мне – в характерной своей манере:

– Святой собор, собранный благодатью Божьей, по повелению благочестивейшего и христолюбивейшего императора нашего, в епархии града Дементьевска-Тиманского, Фильке Денисову сыну Дмитриевскому, новому Иуде. Знай, что за нечестивые твои речи, преступление заповедей Господних, Святым собором Церкви, ты, Филька, отлучён от Нея.

Он смотрел на меня из-под этой своей нелепой иконографической шляпы, и я, должный пасть на колени, лишь сказал ему:

– Я некрещёный. Вы не можете меня ни от чего отлучить, я не присягал вам.

И тогда этот святой человек плюнул на руку и залепил мне ладонью по лбу:

– Крещаю тебя, во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь.

И чей-то голос из темноты возглашал мне:

– За лживое утверждение, яко известная девица поклонения достойна, за блудливые измышления, за поругание благочестия христиан православных да приидут на него все проклятия, которыми Моисей проклинал иудеев, не слушавшихся заповедей Господних. Да будет ему Каиново трясение, Гиезиево прокажение, Иудино удавление, Ариево тресновение, Анания и Сапфиры внезапное издохновение, Симона Волхва погибель! И да будет отлучен и анафематствован ныне и по смерти не прощён; и тело его да не разсыплется, в знамение вечнаго от Бога отлучения, и земля его да не приимет, яко приемлет православных христиан, и да мучен будет в геенне день и нощь во веки веков…

После столь всеобъемлющего заключения можно, полагал я, спокойно пойти спать – потому что добавить к такому всё одно нечего, но я, как обычно, поторопился:

– …Фильку и сомудрствующих ему телесной казни предавати, таковой, яковою казнишася Новгородскии еретици в лето 7013, на них же собор бе в Москве в лето 6999 при Великом князе Иоанне Васильевиче и митрополите всея России Симоне; или яко при благочествейших Государех Царех и Великих князех Иоанне Алексеевиче и Петре Алексеевиче, Никита Суздалец главосечен и в блато ввержен псом на снедь…

Тех новгородцев, кажется, сожгли, но он приводил ещё какие-то примеры, и, чтобы не слушать его, я отвернулся к стене.

Глава IX

Какое, однако, странное выходило дело – редко опаздывал, едва ли когда просыпал, да и время без часов знал до десятка минут, – но вот хорошо поспевать получалось только к позорному столбу, а к делу стоящему совсем даже не капельки. Так и тогда, когда выяснилось, что прошёл школьный этап предметных олимпиад. И без неё тут, конечно, отнюдь не обошлось – в один прекрасный – хотя это ещё было как сказать – день Фил проходил через школьные двери, и что-то в костях его носа не ощутило, что она где-то тут. Так и было: литераторша не поставила в журнал положенную в таком случае букву «н», сказав себе под нос:

– А Лара у нас сегодня на городе. – И вслух, глядя прямо на Фила, точно бы желая проверить его череп на прочность ещё и такой вот дубиной: – Кстати, Лариса у нас сегодня участвует в городской олимпиаде по литературе. Давайте за неё поболеем.

И я болел, но не за нее, а просто болел – кажется, я научился какой-никакой выдержке. Это было очень больно, но мой каменный череп не треснул, и ни один мускул на лице моём не дрогнул. Но этого, как всегда, было недостаточно.

– Филипп, что ты сидишь, как будто ежа проглотил?

– Мне нехорошо, – нашёлся Фил, будто и не опозорился только что снова. – Можно выйти?

И когда мне разрешили