– Самое главное, – усмехалась тётя Оля, – что зарплату расписали.

– Расписали, да… Нас там семнадцать человек, вся кафедра, считай, включая аспирантов. Да что уж. Голубовский себе всё равно три четверти забирает.

Там, на раздевалке, захлопывающийся замок. Да – и тут меня осенило, и я подпрыгнул на диване, где в углу сидел и смотрел на них на всех. Отец курит. Мама и тётя Оля говорят.

– В общем, если грант, значит, опять у Голубовского будет ремонт на даче.

– Ну и переживать нечего, – повернулся в комнату отец, – у нас дачи всё равно нет.

Мама смотрит на него и молчит, ибо не при, а осенило меня, да, да, меня – на раздевалке захлопывающийся замок. Такой же, как у нас на внутренней двери. Можно потренироваться. Через неделю мама улетает на философский конгресс в Москву, а отцу плевать. Да свершится должное, ибо должен знать я, знать написанное, и теперь должное было на стороне Фила.

Теперь замо к. Спросил – отчего просто не взять ключ? Нет, ключ взять нельзя. Замок, простое самое – ключ похитить. Но это не так-то просто – вернее сказать, не совсем возможно, совсем верно сказать, совсем невозможно. Фил наблюдал за Агафоном – вот где была и твердость духа, и постоянство в привычках. За две – можно сверять часы – минуты до начала урока он долбит в двери раздевалок. Сначала, естественно, к мальчикам, потому что девочки лучше, как мы все знаем. Долбит так, что ему надо было жить в тридцать седьмом году, и тогда никого не потребовалось бы расстреливать – все сами умерли бы от страха, потому что от такого стука точно знаешь, что не ждать ничего хорошего. Он долбит и ждёт, пока все выйдут. Всем выходящим он говорит:

– В зал! Урок через минуту! – Что вполне естественно, потому что звонок на урок – для учеников, всё по-честному.

Раздевалки имеют разные ключи. Замки одного типа, но ключи разные. Агафон носит их в кармане и выдаёт, если попросишь выйти – ну, точнее, если очень попросишь, проблема в другом – ключи на разных брелоках. И на каждом подпись на куске линолеума: «муж.» и «жен.». Даже возможность ошибки исключается. И надо было просить. Очень. Был случай или два за все годы, когда она просила, и ей давали. Но это ей. А чаще было как с Мазуровой в той четверти:

– Можно выйти? Дайте, пожалуйста, ключ от раздевалки…

– А от квартиры моей тебе ключи не дать? На перемене зайдёшь! – И тогда я возрадовался; хоть немного, но есть же справедливость на свете. После физры в тот день никто её не видел.

Все играют в пионербол. Разделяются на две команды. Одну набирает Кухмистров. Другую Шалауров – мрачный, чёрный, каменный. Я закрыл глаза, открыл глаза, закрыл – пересчитал. Нехорошо засосало под ложечкой. Нас было девятнадцать, значит, кто-то останется. Команды равные, так говорит Агафон:

– Чтобы поровну было!

Значит, не возьмут Фила. Никто не возьмёт. Никто не замарает рук. Строй убывает. Один налево, второй направо, третий налево, и так осталось трое их – я, ты, Костров. Костров налево, и мы вдвоём. Кого из нас? Я знаю кого, и ты идёшь направо.

Под ложечкой кольнуло, но уже не сильно и привычно. Человек, говорят, ко всему привыкает. И я остаюсь, идиот идиотом, как и был всегда. По литре учим наизусть «Смерть поэта». Фил учил, глядя в окно, как подтаявший слипшийся снег осыпается с карнизов. Бабах! А вы, надменные потомки… Бабах! Вы, жадною толпой стоящие у трона… Да, бабах! – именно вы – и ты, Кухмистров, и ты, Белов, и ты, и ты… И ты, которая знает цитаты. Ветер дует. Бабах! Но есть и Божий суд… будет день, и Фила призовут на него, и всё станет ещё хуже, потому что события всегда складываются к худшему… что сделают, окунут в дерьмо головой? Сожгут в раскалённой могиле? Утопят в кипящей крови? Вморозят в лёд?

Я стоял один, я стихи учил и ничего не помнил. И вы не смоете… даже если кровь ваша черна, я не поэт, и не моя праведна, праведна моя не. Ничего не стоил Фил, чтобы мстил суд Божий за. Его не выбрали. Кухмистров шёл мимо, толкнул в грудь, я упал. Об батарею головой. Всё привычно. Все смеются. Падая, вижу – они смотрят, ты отвернулась. Всё зря. Не видишь…

Есть Божий суд, и пойду я под него, пойду за то, на что сейчас пойду, ибо святое оск…

– Умертвие!

Откуда это знаю я слово? Кухмистров обернулся… пошёл дальше… Я лежу. Голова.

– Работать! Делать!

Подняться воли не, язык воли унять не, лица сжал мышцы удар язык я молчу заставлю себя молчать я не услышат они никогда не ты услышит никогда никто сам с собой я контроль над собой.

– Чего лежишь, Дмитриевский? Вставай! – Это, кажется, Агафон.

Фил открыл глаза и смотрел на дверь спортзала, зелёную дверь в дальнем углу, низкую зелёную, открылась та, Казанова заглянул чёрный в проёме зелёной стены и кивнул на выход. Вот оно что!

– Можно выйти?

– Ну, выйди. Умойся.

Казанова ждал за дверью.

– Итак, молодой человек, уж не знаю, почему я должен делать это за вас, но кажется, вы сами свою судьбу не устроите. Желаемое вами – за той дверью. Разберитесь с замком.

– Как?

– Подберите отмычку. Вообще, нет таких дверей, которых не открыла бы любовь.

И почему некоторым дано было говорить так, чтобы быть правым всегда. А некоторым, как мне, никогда. Фил взглянул на часы. До конца урока восемнадцать минут, но поход до туалета – это минут пять. Хоть бы приглядеться к замку.

Захлопывающийся замок. На нашей двери, внутренней в квартиру, такой же точно. Я был у Ардатова в гостях, и у него. И у Кострова. Костров жил далеко от школы, даже не на Трайгородской стороне, в его липкой квартире с занавешенными окнами пахло старостью и пылью. Я к Кострову приходил, мы шли во вторую комнату – тёмную и пыльную, и сидели там, и молчали, с Костровым было хорошо молчать, и он не спрашивал, и не смеялся надо мной, а я не спрашивал его.

Фил смотрел на замок. Здесь бы пинцет… или маникюрные ножницы… или пилочку. Нет, пилочка слишком широкая. Не пролезет. Казанова нависал из-за плеча, загораживая свет.

– Не загораживайте свет, сеньор, прошу вас.

Времени мало. Фил вынул из ручки стержень. Гибкий, но твердый. Вставил в замок. Повернул эдак, так, эдак