Филу хотелось сказать – посмотрите, как они издеваются надо мной, но никто никогда не поверит, как никто никогда ему не верит.

– А ты объясни. Почему тебе нужно давать сдачи?

– Когда бьют – надо давать сдачи. Вроде как.

– Вот и объясни, почему именно тебя всегда бьют. Может быть, в тебе проблема и не надо выдумывать, что вот кто-то плохой тебя обижает? У нас хороший класс, Филипп, у нас хорошая школа, у нас учатся хорошие дети. Дети хороших родителей. Не врачей из поликлиники, – она осеклась, – или товароведов…

– Вы хотели сказать – учителей?

Раиса Алексеевна побагровела:

– Как же я с тобой устала, правда… И ведь никогда не знаешь, что ты завтра выкинешь. Кухмистров хоть предсказуемый. Но и он у нас мальчик хороший, даже если учится плохо. А ты всех доводишь. И его доводишь, и меня. У нас хорошая школа, а ты её позоришь! Позоришь! В моих классах никогда, ты слышишь, никогда не было такого! Чтобы кто-то ругался нецензурно, чтобы кто-то дрался…

Она встала, и прошлась, щурясь от послеполуденного солнца, и поглаживала себя по лацканам жакета, точно стряхивая лишнюю злость.

– Надо нам что-то решать. Вот что нам с тобой делать?

– Что хотите, то и делайте.

– Ты понимаешь, что ты даже со старшими разговаривать не умеешь! Ты всё обещаешь, что исправишься, да грош цена твоим словам! На меня смотри, а не в окно!

А стекло в окне налилось, напиталось тяжёлым жёлтым, солнце спряталось за рамой, и стекло сделалось золотистым, точно твои волосы. Что же ты пишешь, вечно, вековечно?

– В общем, так. Как минимум тобой наш психолог займётся.

Фил привстал даже. Это был удар ниже пояса. Да, он знал, что он сумасшедший, но не позволил бы, нельзя было позволить – кому-то официальным образом обнаружить это. Потому что тогда…

– У тебя девиантное поведение. Понимаешь? Я много всяких учеников видела, я двадцать пять лет здесь работаю, вдвое дольше, чем ты на свете живёшь, но такого, как ты, я не встречала. И не в хорошем смысле этого слова. Но там, знаешь, бывают хулиганы, бывают педагогически запущенные дети, бывают дети с ЗПР… но они и учатся… на один и два балла. А ты… Отправим тебя к психологу, пусть обследует тебя, не знаю. Тогда, может, и родителей подключим, и…

Теперь его отправят к психологу. Та обязательно что-нибудь найдёт – и найдёт, ибо сумасшедший, умалишённый я есмь, и сумасшествие, как водится, не скроешь. Она подключит маму, и упекут меня в психушку, и я не только школу не закончу, я никогда тебя не увижу…

– Так, Дмитриевский, что такое? Ты что, плачешь тут у меня?

– Нет, Раиса Алексеевна. – Я не плакал, нет, Фил не плакал, нет, но в глазах всё поплыло, и я понял, как ты видишь без очков, так, наверное, ты видишь?

– Ты меня не пытайся тут разжалобить своим раскаянием. Раньше думать было надо. Сопли вытри…

Она как-то так быстро ускользнула из школы и неожиданно, что Фил при всём желании не смог бы догнать и пойти за ней. Но не было и желания, и он пошёл не за ней и не домой, а по Пороховой в другую сторону, за Авангардный проспект, к Зырянской, куда редко ходил.

Был послеобеденный мартовский час, томный, ленивый, когда чёрнеющий снег снова искрится, и с крыш того и гляди закапает, и зима не кажется ни тёмной, ни долгой, ни страшной, потому что она кончилась. Вот в этот самый час Филипп Дмитриевский совершал неспешный променад по Зырянской улице, и на углу Трайгородской из подворотни вынырнул Казанова и присоединился к нему. Народу в тот час было совсем немного, и даже он со своим огромным ростом не рисковал кого-нибудь задеть.

– …надо быть, я думаю, чуть более снисходительным к своим маленьким слабостям. В конце концов, пока ещё никто не пострадал. Кроме вас, юноша.

– Но пострадает, если я это прочту. Нельзя читать чужие записи. Без спроса, по крайней мере.

– Или можно, если это уж так необходимо, чтобы одержать столь желаемую для вас победу. Я, конечно, не совсем понимаю или, если быть до конца честным, совсем не понимаю вашей стратегии, но если так, вам кажется, будет удобнее…

– У меня нет никакой стратегии. Я просто хочу знать, кто она, и что она, и почему всегда лучше меня.

– Вы хотели сказать – познать? Тяга к знанию в юношестве очень похвальна, да и всегда похвальна. С другой стороны, вы знаете, я невысокого мнения о необходимости женского образования, потому что это отвлекает женщину от её предназначения.

– Меня слишком долго убеждали, что женщины лучше нас. – Я смотрел на него и не понимал, отчего ему не холодно в этом совсем тонком камзоле, без кафтана, и в батистовой рубахе толщиной с кухонный пергамент. – И вам меня не переубедить.

– Какая наивная глупость! – Он делано рассмеялся. – Впрочем, пыл и порыв свойственны этому возрасту, я, право, не требую от вас слишком многого. О, как я, в сущности, вам завидую. Теперь детство так растянулось… прекрасная пора, наполненная самой чистой, самой невинной надеждой…

– Зато вы в семнадцать лет окончили Падуанский университет. Я бы тоже так хотел, но что уж…

– И сделало ли это меня счастливым? Нет, меня сделало счастливым совсем другое… Впрочем, впрочем – и это было в моём детстве…

Он как-то обошёл Фила за его спиной и пристроился слева – ближе к дороге, и вот тогда, на перекрёстке, их догнал Данте – и пристроился справа. Так они и шли квартала два рядом со мной, один в колпаке, другой в тощем камзоле, такие же дурацкие, как и я сам.

– …кроме того, – сказал Данте, – кроме того, я считаю…

– Что Карфаген должен быть разрушен? Не беспокойтесь на сей счёт, с ним уже управились без нас.

– Кроме того, я считаю – с вашего позволения, разумеется, – что причинить вред своей любви значит сделать саму её лишённой всякого смысла. И уж точно не следует подстрекать юношество к подобному поведению.

– А я считаю, при всём уважении, сеньор, что ваш подход устарел раньше вашего рождения. Каждому времени свои методы. Заметьте, я вовсе не претендую их создавать. В нынешних-то годах я понимаю больше вашего – они мне ближе, – но ненамного.

Они переглянулись, и Фил посмотрел на каждого. Казалось, кончики их носов скрестятся, как шпаги, но Данте, конечно, не знал и не видел шпаг, и это было бы нечестно по отношению к нему.

– Господа, я