Я напишу! Я напишу ей, я знаю её адрес! Но какая она всё-таки умная – заслуженно, да, заслуженно, даже я признаю это! Напишу, напишу, напишу, и бежал, и бежало солнце за мной и поперёк меня, и, задыхаясь от бега и ветра, клялся и клялся себе, что никогда более не пойду за ней и буду так бежать своей дорогой, доколе не помру от усталости. Никогда и никогда я не пойду за ней, говорил вслух, никогда, думал про себя, никогда, потому что иначе уже ничто не простит и не спасёт меня, и земля разверзнется подо мной, никогда не пойду за ней.

Но я не сдержал своего слова.

Глава VIII

Она всё читала и читала, читала и читала, столько, что и никаких сил бы не хватило, и писала, писала, писала в своих толстых тетрадях, и ничего незнаемо было о ней. Фил следовал поставленной задаче – она ходила в библиотеку, и Фил ходил за ней. Минуло лето господне, минуло и другое, бассейн и прочее. Был верен себе я – приходил и брал книгу по наитию, или же женщина-моллюск подсказывала, что именно нужно. Смотрел на формуляр и брал, если она была там последней, и наши имена стояли рядом, точно в свидетельстве о браке.

У Инны отобрали портфель, и куда-то запрятали, и она ходила по коридорам взад и вперёд, подволакивая ногу, а Белов, и Кухмистров, и другие стояли по углам коридора и караулили их. Куда бы она ни ткнулась, – а портфель мог быть в одной из этих темных щелей, – её отталкивал ближайший из них, и она с упорством, достойным Катона Старшего, шла в следующий угол, и там её отталкивал следующий с такой силой, что бросал в объятия проходящей толпы, и там её отталкивал тот, кому она подворачивалась, и это превращалось в игру в собачку, только мячиком была сама Инна. А ты сидела у окна с книжкой – я это видел точно – и смотрела на нее украдкой, не поднимая головы, – а я сидел у другого и смотрел на тебя, а ты не поднимала головы, не поднимала, но ты смотрела на неё, потому что двигала одними глазами, и я видел это, потому что зрачки бликовали на стёклах очков, но, чтобы это заметить, приходилось иметь сильные глаза. В этом было моё преимущество – одно из тех немногих, которыми я обладал. Пока они перекидывались Инной, я мог смотреть на тебя, потому что в иной раз они перекинулись бы мной.

…и Марк Михайлович оставлял её после урока, что-то рассказывал о рыцарских турнирах. Хотел бы слышать я, но не слышал, потому что меня возили по полу. Зря, стало быть, ты не смотрела на меня.

– А между прочим, у нас новое ЧП, – говаривала, бывало, Раиса Алексеевна, – и опять Филипп Дмитриевский у нас отличился. Чем бы ты хорошим отличился.

Ну, чем бы хорошим Фил ни отличился – не настало время ещё – время! Работать! Стена, белая стена, стучит слышу очистить расчёску! магнит! – говорил себе под нос, и не мог сдержаться.

– Дмитриевский, я с тобой разговариваю! А ты с кем?

– Ни с кем.

– А надо бы. Встань!

Я вставал, поправлял одежду, отряхивал пыль. Что же ты писала так, что даже не смотрела на – кофе цикориевый – на меня? Работать! Что может быть лучше, чем смотреть на позорный столб, если я готов вечно был так стоять, лишь бы ты смотрела, но ты не смотрела. Что же ты писала, если даже такое зрелище готова была пропустить?

– Вот скажи, почему тебя по полу возили? Да не мне, классу скажи!

– Спросите тех, кто возил.

– Это что за приступ остроумия? Ты что, вещь? За свои поступки не отвечаешь? – Почему-то и ты не смотрела, и Инна тоже; позор был так привычен, что уже и не волновал Фила. Из этого было не выбраться, нипочём и никогда. Но что же, что же она писала? Всегда, всю жизнь?

– Я тебя предупреждаю! Ты позоришь нашу школу, у нас элитное учебное заведение! Тебе напомнить, где ты?

Ну и так далее, посмотри, смотри, мол, как достойны мы и как светлы и благородны лица наши – ну, ваши, не моё же, и так далее, и так далее… я знал, знал, отчего ты не дружишь больше с Инной. Потому что эти мучения заразны. Ты отошла, как от чумы, думала, как бы не стать следующей. О, я отлично тебя понимаю…

Я смотрел в зеркало на себя, а видел не себя. Ухает лифт в подъезде, ухает ветер в подъезде, я стоял и смотрел в зеркало. На воспалённом красном лице не было такого места, до которого не было бы больно дотронуться, больно было лежать на подушке, больно было подпирать рукою голову, больно было идти, рассекая лицом воздух, а я смотрел на себя, своими глазами, подёрнутыми красною сеткой.

– Жизнь – штука нечестная. – Я тронул пальцем кончик носа. – И зачем эта очкастая кошелка свалилась на мою голову?

– Что ты там опять мелешь? Как маленький… – У мамы всегда было что сказать Филу, и она говорила.

Отчего же ты, думал я, глядя на формулы сокращённого умножения в зелёном учебнике на белой странице, всё всегда знаешь наперёд? К кому подлизаться, что прочесть, с кем дружить – вот, теперь с Инной заразно дружить и зазорно, и не дружишь ты. Вот отчего? Что бы я ни делал, всё напрасно, ничего не получается. А Фил ведь не ходил в музыкалку и к этому художнику, у него было время.

– Ненавижу, ненавижу себя, – головой об стол, не ударился – рррухнул. – Ненавижу!!

Я шептал громче, чем иные кричали, но мама говорила по телефону, и это спасало Фила. И как назло – примеры решались точно по мановению волшебной палочки, так легко и непринуждённо…

…Фил дал себе слово подготовиться заранее к этой теме с формулами, и подготовиться, и набрать побольше пятёрок, и вырваться вперёд. В начале четверти он заболел и неделю пролежал дома, не выпуская учебника из рук даже на кухне за столом. Всё было предельно просто и понятно. Фил даже прорешал некоторые примеры заранее – выбирая наиболее характерные или примечательные. Один выбрал потому, что у одного из одночленов был коэффициент 13 – номер буквы Л в алфавите – первой буквы её имени.