– бог весть, но много, и вот класс гудел, как разворошенный улей. Идею, конечно, все горячо одобрили – все, кроме Фила, которого никто и не спрашивал, и первую пару уроков распределяли роли. Кто будет рисовать, кто – разносить, кто – писать текст. Когда коллективный разум дошёл до этого вопроса – это было перед литературой, – кто-то из девчонок бросил:

– Пусть Лара текст напишет.

– Да, кстати, пусть! – И это «пусть» шипело во мне, как кислота, – нельзя подавать было виду, речь шла о ней, и надлежало быть слухом.

Потом зашла Ольга Степановна, и эта новинка докатилась и до неё тоже:

– А что, мне кажется, это очень хорошая идея. Ларочка у вас правда умница, не то что вы, оболтусы. – Но она улыбалась так, что на слово «оболтусы» как-то сами наделись кавычки, точно кандалы. Она потрясла тетрадкой, вынутой из стопки: – Отличное сочинение, кстати! Хотела её похвалить, жаль, что заболела.

– Она в больницу попала. – Я рухнул головой, подкошенный, и не смог разобрать, чей это голос.

Свалив голову с плеч на руки, мог теперь только шипеть, как раненый уж, – кислота прожигала кожу и просилась наружу. И нехорошо сосало под ложечкой от страха – не нужно, чтобы она была рядом, чтобы мучить меня, и терзать меня, и заедать мою жизнь, она волшебная, как этот их любимый Гарри Поттер, – а волшебство, как известно, не победить. Это обидно, а не страшно, – страшно другое: меня растворит прямо здесь, и я даже не узнаю, что с ней на самом деле случилось.

Беда, как известно, никогда не приходит одна, но сущие мелочи уже не могли ни сделать больнее, ни пришить слетевшей головы обратно.

– Филипп, мне жаль, но я вынуждена поставить только «три» за содержание. Во-первых, зачем мне во вводной части пересказ пушкинского сюжета, я и так это знаю. Во-вторых… – Во-вторых, мне зачем-то вздумалось защищать Швабрина и его исторический прототип, но учителю литературы совершенно не интересно, что он сгинул в Туруханске в 1802 году. Но более, чем ей было неинтересно это, мне было интересно, как вертеть слетевшей головой, реагируя хотя бы так на источник звука.

У ворот школы стоял, опершись гордым кавалерийским задом о фонарный столб, маркиз де Сад, и попыхивал длинным тонким чубуком. Он не приветствовал Фила, лишь заметил:

– Может, вам стоит приделать голову на место? Нося в руках, вы рискуете окончательно её потерять.

Я последовал его совету – и действительно, так было гораздо удобнее, потому что руки освобождались. Примерно так обезьяна, слезши с дерева, стала человеком.

– Я вижу, вас что-то печалит.

– Определенно. – Может, он и был циник, но определенно неглупый человек. Целый полковник. – И я не нахожу себе покоя.

Он изящно приподнял одну бровь, продолжая посасывать чубук. Это был жест аристократа – ничего не значащий, ничего не выдающий, но ненавязчиво приглашающий к беседе, и я всё ему рассказал. А он только заметил:

– Выходит ужасно непоследовательно.

– В смысле?

– Помогать своим врагам. Ибо сеньор Макиавелли отнюдь нас тому не учил, а даже ровно напротив. Вы могли бы отлично использовать эту возможность для усиления собственных позиций. Или это нужно вам, поскольку за исчезновением главного врага…

– …моя жизнь потеряет всякий смысл.

– Я всегда был противником женского образования, – он поправил съехавший парик, – потому что природа предопределила женщин к другим занятиям.

Было холодно, но Фил только ещё сильнее краснел.

– Ну да оставим это. Я не думаю, что у вас совсем уж нет способов удовлетворить свое любопытство.

Знал я, однако, только то, что не знал ничего, – только бы она выбралась! Во всем книжном море, исстари наводнившем нашу квартиру, не было, как водится, самого нужного тома – телефонного справочника. Вернее говоря, он был, но я потратил битых два часа, чтобы отыскать его. И само собой, дело чем-то осложнялось – на этот раз дедушкой, которому вздумалось именно сегодня приехать и вычитывать корректуру чьей-то статьи.

– …но он при этом почему-то вообще не упоминает, что, когда в Риме была эпидемия чумы, Пий II выделял для Сапиенцы деньги на исследования. А это что? Что за фанатиков он там себе рисует? Ферраро-Флорентийский собор! Да они там вообще не разбирали богословские вопросы! Какие могли быть у них дискуссии с паламитами? Что ты тут ищешь?

– Телефонный справочник. Ты его не видел?

– Как я его могу видеть, если я тут не живу? – Это можно было даже не принимать на свой счёт, потому что это адресовалось не мне, а тем, кто внимательно слушал даже сквозь стены. – А, нашел… Телефон надолго не занимай!

Фил сел на банкетку в прихожей и стал листать найденный фолиант. Может, ни одна книга в моей никчёмной жизни ни до, ни после этой так не успокаивала меня – едва шелестнула пыльная страница, и в голове точно бы открылась форточка, из которой все мысли разом вылетели, поскольку были тяжелее воздуха. Язык и руки, вооруженные трубкой и карандашом, отлично справлялись со всем остальным. Сначала – морги, бюро судмедэкспертизы, бюро регистрации несчастных случаев; я не успел как следует испугаться, как эти инстанции кончились. Тогда пошли больницы: Окружная больница, Окружная детская № 1, которая в городе, и № 2, которая в Каунберге, городские детские – первая, на Горького, вторая, инфекционная, на Постышева, третья – на Киевском проспекте, хотя это было и далеко, четвёртая, пятая, шестая инфекционная, восьмая, университетские клиники, госпитальные клиники медакадемии, больница скорой помощи, ожоговый центр, несколько медицинских НИИ – покуда дедушка в гостиной изрыгал христологические термины, я прозванивал найденные номера, один за другим, и встречал женские голоса, которым говорил одно и то же:

– Добрый вечер! Подскажите, пожалуйста, поступала ли к вам Кораблёва Лариса Витальевна, восемьдесят шестого года рождения…

И Филу отвечали:

– Нет, не поступала.

Или:

– Таких сведений не предоставляем.

Их, таких не предоставлявших, оказалось пять. Пятая детская и медсанчасть водного транспорта последние несколько дней по скорой не дежурили, поэтому их можно было исключить. НИИ карантинных инфекций, я, подумав, тоже исключил. Оставались только Окружная детская № 1 и восьмая детская – городская.

Незнание определенно было страшнее самого страшного знания, но моё знание, хоть и сильно расширилось, оставалось сугубо отрицательным – Филу не зналось ни где она, ни что с ней, а только лишь то, где её нет, и если так, то стоило найти и узнать, и это было так просто, что об этом не стоило и думать. В школу Фил на другой день не пошел, а повернул от дома в другую сторону, к метро, – если