вплоть до того, кто и что думал. И тогда вошла ты – и я не спал ещё минуту или две – потому что появился свежий воздух, и я смог его вдохнуть. Но потом:

– Лариса, проходи, тихо только…

И ты мелькала такою же тенью, как я до этого, садилась на своё место – никто не смел занимать его, и он не делал замечаний тебе. Фила бы он, надо думать, не пустил…

– Одновременно началось восстание в Венеции…

Хорошо ли тебе теперь, змей гремучий, победил ли ты всех? Но это ненадолго, дождись перемены. Делай что хочешь, она моя, и она тебе не достанется – почти вслух.

– Они большой колонной пошли по направлению к Арсеналу…

Они шли к Арсеналу, а я к тебе. Смотрел на спину твою, и волосы сливались с тканью, и со мною ты…

– Дмитриевский! Подъём!

Фил вскинул голову, что чуть не сломал шею. Глаза резало.

– Так что Даниэле Манин?

– Что Даниэле Манин? Повторите вопрос, Марк Михайлович.

– Специально для вновь прибывших… – Он тоже вскинул голову, точь-в-точь как Фил, задумался. – Ну хоть скажи нам, кто это.

– Деятель Рисорджименто, предводитель восстания в Венеции, президент Республики Сан-Марко. Внук еврейского купца того же имени, крестника последнего дожа Венеции, от которого он получил фамилию…

– Ладно, продолжим. – Восстание быстро было подавлено, и на деле, и в его голосе, и он переключился на Гарибальди. Фил смотрел на часы, и десять минут вечно тянулись вечно тянулись вечно.

Фил выдержал эти десять минут, но в первой перемене минут всего пять – ты ушла раньше, чем я успел встать со стула, и не возвращалась до самого звонка. И весь этот чёртов цирк пришлось смотреть по второму разу. Посреди урока он решил устроить опрос – зачем-то про австро-прусскую войну, хотя славные Бисмарковы дела у нас были неделю тому назад. Фил тянул руку, но спросили – да, конечно, её. Я стиснул зубы и слушал, но она мало сказала. А Марк Михайлович сказал «вот молодец» и вернулся к старому. И снова итальянцы храбро сражались – с австрийцами, французами и друг с другом, и в 1870 году пал Рим, и на этом объединение завершилось, и все были счастливы под скипетром Савойской династии. Он так и сказал – под скипетром Савойской династии. Хорошо ли было тебе в Оленьке, Марк Михайлович?

– Таким образом, почти одновременно с объединением Германии совершилось и объединение Италии. Так же как и Гогенцоллерны, Савойская династия обладала достаточным запасом доверия и легитимности, чтобы возглавлять свой народ…

…он не говорил, конечно, о том, как Гарибальди просил Виктора-Эммануила оставить отвоёванные территории в управление ему – на год. И как потом итальянцы отправили эту Савойскую династию на референдуме в сорок шестом. В их странном мире всё было верно и справедливо. Но думал я не об этом – только бы ты не ушла на следующей перемене.

Но ты не ушла, и вот, я пришёл к тебе. Ты стояла у окна и что-то переписывала в тетрадь – толстую тетрадь в плотной обложке, чтобы я и никто ничего разглядеть не мог. Шёл я, и колотилось сердце, и в глазах темнело. Чем старше я был, тем страшнее ты была для меня.

– Я… у меня… нужно поговорить…

Она подняла голову из-за этой тетради, как из-за ширмы, точно она переодевалась там, и в глазах, карих, как древесный срез, видел я – точно отвлёк от важного и помешал. Прости, но это ещё важнее.

– Что ты хотел?

Она поджала губы, так, что они, бескровные, стали почти невидимы. Я б дорого отдал за эти губы. Не мечтал я, нет, я не мечтал целовать тебя, просто говорить с тобой. Для этого тоже нужны губы.

– М… Марк Михайлович.

– Что он?

– В общем, смотри. Ты знаешь, что он спит с Константиновой из 10 «А»?

– В смысле?

Нет, Фил не был так наивен, чтобы предположить, будто она не знает, о чём речь. Но – рррраз! – кольнуло так сердце, что сложись пополам, и то было бы мало. Потемнело.

– Ты что делаешь?

Я чуть не присел на пол, но понял, глаза открыв.

– Всё хорошо. – Нет, сжался позвоночник, притянув рёбра к коленям, разгибался, как разгибают пружину, с болью, и больно было стоять. Навалился на стену я, и силы все ушли, чтоб не согнуться вновь. – Так вот, он с ней спит. Я точно это знаю. Я выяснил.

Она смотрела, и дёргала головой, мотала, нет, я не верю тебе, это невозможно. Ты больной. Да, я больной, но не Олей и не этим историком.

– Что за ерунда, Фил? Ты с ума сошёл? – и смотрела так, точно это был не вопрос. – Как выяснил? Откуда?

– Нет, погоди, ты, ты ради которой, ты должна была погодить, пока я говорю, потому что это важно, – вот, я серьёзно. Она с ним спит. Но я думаю, не только она.

– Нет, с чего ты взял?

– Нет, я видел.

– Как они спят?

– Нет. Я обратил внимание, что Константинова постоянно к нему ходит на переменах. И после уроков тоже. На самом деле не только она, но просто за ней проще всего смотреть, она высокая… так вот. За прошлые два дня она туда заходила семь раз. То есть каждую вторую перемену, понимаешь?

– И что? – Да, Фил видел, она не понимала, и точно это сжимало лёгкие, и голос становился всё тише. Она не верила.

– Ну, ничего. Я решил проверить. Я не знал, где он живет. Но где-то далеко, он говорил как-то, помнишь?

– Помню… И что всё-таки?

– Я просто за ними проследил. Вчера. Она зашла к нему после уроков. Посидела там. Потом они вышли вместе – ну, почти вместе, пошли к метро, разными путями. Встретились там, на платформе. Поехали вместе к нему домой. Это аж в Усолье. На Варничной. Вместе в подъезд заходили, чуть не под ручку.

– Ты проверял, что ли?

– Проверял. Я проследил за ними – сначала здесь, в школе, потом по дороге. Здесь ошибки быть не может – Константинову ни с кем не спутаешь.

Она кивнула, вяло как-то, но вяло как-то от того стало мне. И я кивнул, сам себя заверяя будто бы:

– Не может.

– Ты следил за ними? Как за мной? – Щёки её, бледные, розовели, и как будто волосы темнели, странным и тихим гневом, который боится себя выдать.

– Ну да. Какие у меня были способы?

– А никаких не надо, ты не понимаешь? Тебе вообще кто давал на это право? Почему ты вмешиваешься