взяться за плечи, правое плечо прилегло, приплавилось к телу. А левое – нет.

– Я была на родительском собрании. Ко мне подходила мама Ларисы Кораблёвой. И ваша классная.

Так, впервые узнаю – как звучит смертный приговор и какова смерть на слух.

– Я даже не то что возмущена твоим поведением, у меня слов нет. Я просто не понимаю. Ты что, следил за ней?

Кивнул, головой дёрнул – зуб на зуб не попадает, так что сижу, и киваю, и киваю.

– Филипп, я просто совершенно не понимаю, зачем? Зачем ты за ней следил? На меня смотри!!! Не надо здесь мне глаза прятать! Голову подними! – А она, голова, вниз, вниз, не поднять её. – Ну, может, ты мне скажешь что-нибудь?

– Дда, сследил.

– Я спрашиваю – зачем? Ты что, не знал, где она живет?

– Знал.

– Тогда зачем? Я просто не понимаю твоих мотивов. Какой в этом рациональный смысл?

– Ннникаккого.

– Я ведь так понимаю, что она тебе нравилась. Да? Зачем это было делать?

– Ну может. – Это в углу вдруг возник отец, кто б мог подумать, что он там мог быть. – Это как за косички дёргают…

– Я никого не ддёргал.

– То есть в этом не было никакого смысла, но ты следил. Несколько лет. Нет, я всё равно не понимаю. Это мания какая-то, это что-то нездоровое. Ты что, психопат, маньяк? Ты понимаешь, что тебя вся школа боится из-за твоего поведения? Я понимаю, если бы ты даже воровал – в этом хоть какой-то смысл! Но ты! Ты! Лучше бы у меня был сын-вор, чем сын-психопат! Господи, да в кого ты такой? Ты понимаешь, ты хоть понимаешь, что ты… что ты… что этому даже никакого объяснения нет! Это-то самое страшное! Ты сломал девочке психику, она тебя боится! Я даже не говорю, что это мерзко, это подло, это грязно, это гнусно! Да ты хоть понимаешь, насколько это омерзительно, это сродни изнасилованию, это, это… Там дети, хорошие дети, они учатся, они любят учиться, а ты мало того, что ты оболтус, лодырь, мало того, что ты настолько никчёмный, что ничем не занимаешься, ты ещё волочишься, как животное похотливое, ты… ты ведёшь себя как я не знаю что! И никто не знает, что ты дальше выкинешь! А дальше ты её расчленишь, что ли? Понимаешь, мне говорят, что в хорошей школе завёлся маньяк! Это тебе ещё повезло, ох как тебе повезло – ты не представляешь даже, – что у Кораблёвой мама не захотела давать этому делу хода! Твоя классная мне прямо говорит, что из таких, как ты, вырастают убийцы! Она мне твою характеристику показывала – я в жизни такого не видела! На малолетних преступников такого не пишут! Раиса Алексеевна хочет тебя поставить на учёт в детской комнате, это радуйся, что мы её отговорили. Это я даже не говорю, как ты нас опозорил! Я в университете всю жизнь, отец твой всю жизнь, потом твои же одноклассники будут у нас учиться! Мне как им в глаза смотреть? А как я перед мамой Ларисы извинялась, перед твоей классной! НА МЕНЯ СМОТРИ!! ТЫ – НАС – ОПОЗОРИЛ!!! ПЕРЕД ВСЕМ ГОРОДОМ! – И тут в серванте звякнул хрусталь.

Фил поднял голову – она открывает рот, а Фил не слышит.

– Говори громче. Я тебя не слышу.

– Ты ещё издеваться надо мной будешь, маленький ты гадёныш! – Ей даже зубов было не разжать.

– Прости меня. Я больше так не ббуду. – Но выдавить эту фразу было сложнее, чем гору свернуть – такой она мне показалась длинной.

– Ох вот мы как заговорили! «Я больше не буду!» Нет, ты только посмотри! – Отец, который должен был посмотреть, совсем врос в диван. Кажется, ему было страшно – но Филу было так плохо, что вовсе не страшно. Только слишком громко.

– В общем, так. Мы приняли по поводу тебя важное решение. Ты переводишься в другую школу. Раз в приличной школе ты себя нормально вести не можешь, пойдёшь в обычную. Там ты особо не разгуляешься – там ребята не такие, как тут, быстро тебе шею намылят.

Многажды, много раз Фил потом думал, отчего тогда под ложечкой не кольнуло, как колет от страшных вестей, – да и вообще ему не было страшно. Может, оттого, что я всю жизнь готовил себя к тому, что плохо кончу? Наверное, так.

– Я заберу твои документы. Пойдёшь в сто двадцать пятую, в Энергопосёлке. И вот ещё что – с сентября переедешь жить к дедушке.

Но не к тому, что меня выгонят из дома.

– Ххочешь выгнать из дома – лучше сразу убей.

– Ну попаясничай мне ещё! Никто тебя из дома не выгоняет, не надо ломать комедию. Школа эта далеко, метро там рядом нет, так что жить поедешь туда. Не хватало ещё, чтобы ты через полгорода ездил.

– Мама, мне четырнадцать лет. Я могу туда доехать.

– Чтоб я тебя будила в шесть утра? Очень мне оно надо. Нет, всё. Мы решили.

Этого не стоило делать, но я ещё попытался сопротивляться – вяло, в меру сил:

– Мама, не надо, пожалуйста. Я правда больше не буду так поступать.

– Я сказала – нет. В приличном обществе ты жить не можешь, раз так – живи как знаешь, но здесь я тебе нас позорить не дам. Будешь ходить в другую школу, будешь жить там же. И там ты эту девочку точно не будешь мучить. Хватит всем твоих изуверств над бедным ребёнком. Ты много раз нам обещал исправиться, ты не исправился. Всё, веры тебе больше нет. Вот ты – веришь, что он изменит свое поведение?

Отец поправил очки, пожевал бескровными губами:

– Я бы не дал голову на отсечение.

– Вот видишь?! Уж отец насколько к тебе лоялен – выше всякой разумной границы, и то тебе уже не верит. Всё. Марш в комнату! И чтоб я тебя не видела.

Встал, и ноги заплелись, было б три – заплелись бы в косу. Шаг – удержаться, шаг – с левой. Отец смотрит – надо сказать ему: пошто ты предал меня… шаг, не упасть, шаг, шаг…

Фил сидел, забившись в тёмный, от двери дальний угол комнаты, в узкую щель между шкафом и стеной, сидел, обхватив руками колени, щекой прильнув к морщинистой голубой глади обоев. Ему было холодно, его трясло. Как, почему, за что? Виноват ли он в том, что любил её, в том, что ненавидел, что желал ей исчезнуть со свету и желал исчезнуть с нею