– в туалет, бегом, хотя туда ничто и не звало в области чресел. Там открыл рот, выдохнуть – и изо рта вместо слюны покатилась вся брань, какую он только знал.

– …хуечесаная мудоблядская пиздопроебина, чтоб тебя, – так я завершил свою тираду, и во рту пересохло, не хватило даже на восклицательный знак. И лишь тогда стало понятно, как меня жестоко обманули все и разом. Я пошёл бы и победил бы тебя наконец впрямую, одною злостью, её бы хватило свернуть земной шар. Но мне не сказали.

С этим требовалось разобраться, слишком требовалось – и Фил едва досидел до конца уроков и, едва прозвенел тот желанный звонок-для-учителя, со всех ног помчался в родной кабинет. Хотя это, опять же, смотря кому родной. Со всех ног – чуть не сбил с ног Оленьку Константинову, заходящую в кабинет к историку.

– Раиса Алексеевна, почему меня не предупредили?

– Филипп, ты откуда бежал, ты весь взмыленный?! О чем предупредили?

– О предметных олимпиадах. Ну, о школьном этапе.

Она аж отпрянула, подняла обе брови разом – точно я её спросил: кошелек или жизнь?

– Потому что тебя никто и не должен был предупреждать.

– Я хотел в них участвовать. – Нужно было сохранить лицо неколебимым и голос недрожащим.

– Странно, что я от тебя это слышу только теперь. И по какому предмету, позволь узнать?

– Не знаю. По географии. По биологии. По истории.

– Ты знаешь, вообще-то к таким вещам, как предметная олимпиада, люди готовятся.

– Но я даже не знал, что они будут!

– Так тебя никто и не должен был предупреждать! Учителя отобрали ребят, которым советовали туда пойти.

– Но почему не отобрали меня? Вы-то знаете про мою успеваемость. – Это должно было сработать, всё же даже вечно второй – это всё-таки второй.

– Не знаю, спрашивай у них. Может, из-за твоего поведения. Представь, что бы ты тут устроил, если бы проиграл.

И мышцы все ватой обмякли, и Фил грохнулся на стул, точно куль.

– А кого тогда отобрали?

И тут оказалось, что правда ещё гаже, чем Филу моглось бы предположить: вот Кораблёву отправили на литературу, Шалаурова – на физику. Кострова – на географию! Кострова, блядь, отсутствующую мать его, Кострова, у которого четвёрок больше, чем у меня пальцев, Кострова, и он, сукин сын, не сказал мне!

– …Дима Кухмистров тоже на физику ходил…

А вот это было уже прямое оскорбление. За такие кунштюки, сударыня, в прежние времена стрелялись. До результата.

– Стрелялись, – подтвердил из-за моего плеча Толстой-Американец. – Выбор оружия, кстати, за вами.

Да, выбор оружия за мной, за мной, мерзкая, богопротивная ты сволочь Кораблёва, за мной, шёл, шёл по коридору.

– За мной! За мной… – И слова мои вылетали из ноздрей.

На улицу, на вантозский ветер, холодно, почему, пуховик, вот, холодно, висит, висельник, гардероб пуховик висеть я висит должен.

– Повесить, – слово вылетело, с брызгом слюны, да, прямо из носа. – Повесить! Меня! Позор…

Да, это были и позор, и унижение, но будто жизнь содержала что-то ещё. Содержала, не моя. И она не моя. И тут обскакала, обошла, но так нечестно, ей подыграли, так нечестно! Нечестно!

– уууууу, нечестно, нечестно, нечестно! – Куст, пинать, куст, урна, нога, пинать его, вот ты, вот ты, пинать, портфелем, портфелем.

Когда острота гнева вышла, со слезами, с воздухом, Фил стал думать. Вот, лучшая из всех стратегий – это стратегия непрямого удара. Я ведь многое о ней знаю. Я ведь хоть что-то знаю?! Она ходит в музыкалку. К художнику. На олимпиады. К историку иногда ходит после уроков… Да, вот. Как Константинова, та часто ходит. Как сегодня. Тут должно быть что-то нечисто. Должно, обязано. Если умею узнавать – узнаю. И узнаю, насколько умею.

Ледяной ветер вытирал холодные слёзы, грубо, но не зло. Точно я его, ветра этого, сын ли, друг ли. Может, оттого, что родился в феврале? Шёл, шёл, говорил – я узнаю, я узнаю. Я узнаю, что будет завтра и когда угодно. Если ты неуязвима, то лишь оттого, что я не там ищу уязвимости, плохо ищу, как всегда, плохо всё делаю. Но я узнаю, что будет завтра.

А завтра было вот что. Часы на первом этаже скрипнули три, и Фил брёл по коридору, и бросил взгляд в окно – вот остатки учеников высыпают во двор, последние кучки, и они покидают это Богом проклятое место. Ты была среди них – Фил видел твою бежевую шапку, пересекла чёрную ограду и вышла на свет. Конец февраля, три дня, и солнце ещё не садилось. Скоро весна.

– Я не пойду за тобой, – сказал я себе, – не пойду за тобой, и не оттого, что могу совладать с собой, не могу, но есть дело более важное, и оно касается тебя. И он добьётся правды. И пусть подтвердится худшее, потому что это одно после всего даст мне право говорить тебе в лицо всё, что я думаю, и куда ты попадёшь. И я хотел, чтобы ты попала туда и позор твой был несмываем, по-японски несмываем, и не хочу, чтобы ты попала туда. Поэтому Фил ждал.

Тут было чего подождать. Фил думал и переживал прежде: как же ужасно, что у них такая маленькая школа. Пятьсот человек, много шестьсот. А теперь вот – это хорошо. Будь здесь две тысячи, было б куда как сложнее. Каждую перемену он выходил на эту позицию, вот уже два дня, и сидел перед маркмихайловичевым кабинетом. Зайдет Константинова – или нет. И когда выйдет. Вообще-то вокруг ублюдка тёрлась не одна Константинова, но за этой было проще всего следить. Метр восемьдесят ростом – шутка ли. Её ни с кем не спутаешь, а в школе хоть и пятьсот человек, а толпы в коридорах хватает. Но я маленький, я потеряюсь в этой толпе. А Константинова – нет.

И вот что насчитал я: за три дня она заходила туда семь раз, семь чёртовых раз, каждая вторая перемена. Итак. В тот день у них, у этого 10 «А», было шесть уроков. Но Константинова не ушла после шестого – и так Фил снова оказался на своём месте. Она спустилась к гардеробу, и Фил видел в толпе её высокую макушку, постояла там, что-то сказала кому-то и исчезла. Но Фил догадался куда, – если бы она пошла в туалет, прошла бы мимо него. На улицу выйти Константинова тоже не могла. Не в этой лёгкой блузке и тонкой юбке. Довольно короткой, к слову.

И спрашивал я себя – если ты достанешься