в пустоте нет воздуха, она задыхается, как рыба, извлечённая из воды, – вот и сейчас, стоит и хлопает губами. Точь-в-точь как рыба.

Вот так всё происходит, так всё бывает, не то плохо, что я сделал всё это – всё до последнего слова и ещё больше, потому что маме знать не дано, о чём я думал, и что видел в бассейне, и что себе представлял, – то хуже, что мама вечно будет напоминать мне о тебе и о моей вине перед тобой. Прости меня, но ты никогда меня не простишь.

– Знаешь, каждому по способностям. Думаешь, мы на тебя не рассчитывали? А ты? А ты что? Ничем полезным никогда не занят, только улица вечная в любую погоду и энциклопедии твои.

– Ты же хотела, чтобы я читал? Я читал!

– Не то надо было читать, понимаешь, НЕ ТО!!!

Она так кричит, что стёкла дрожат. Ну-ну. Отец чешет лысину, пальцы прыгают. Как будто она на него кричит.

– Художественные книги надо читать, классику надо читать! Я в десять лет «Фауста» прочла, а ты что в десять читал? И много ты из этого теперь помнишь?

– Что надо – вспомню, если спросят! – Я двинул голову вперёд, под ветер маминого голоса.

– Кто у тебя, дурака, спросит!

– Я не дурак, или мне дневник принести?

– Ты не дурак, – она затихает, но это даже хуже – вот, голос, как барабан в стиральной машинке на отжиме, медленно, с низких нот набирает обороты, – ты не дурак, ты хуже, ты безалаберный, ты несобранный, неорганизованный! Умные дети учатся на отлично, а у тебя три четвёрки за год! И всё из-за твоей неорганизованности!

– Некоторым, – мы знаем, каким некоторым, – пятёрки ставят, чтобы ведомость не портить. По физре, например.

– Вечно ищешь свои оправдания, а дети стараются!! Ну ладно, ладно, – она гладит себя по животу, как будто сама себя утешает, – мы на тебя рассчитывали, но ты всё делаешь по-своему, как всегда. Ты же можешь много знать, только учёным тебя это не делает. Учёный – это системная картина мира, это знания не только фактов, но и мнений. Понимаешь?

– Ну, понимаю.

– А ты всё делаешь иначе. Пойдёшь, поработаешь, это как раз полезно, потому что знания не должны быть отвлеченными. Так что в понедельник выходишь на работу.

– А как я от дедушки добираться буду, когда перееду? – Надежды надеждами, а логика логикой. Сейчас Фил поймает её, и она затихнет. – Или там рядом?

Мама пожевала губами, но не унялась. Ну, хоть кричать перестала.

– Так. Теперь про дедушку – ты, когда осенью пойдёшь в другую школу, мы твои вещи к сентябрю перевезём. Дедушка болеет сейчас, ты знаешь, так что к осени переедешь.

Нет, мама, всё было не так – я вижу по лицу её, по спадению складок губ и по глазам, опусти очи долу, вы бы и рады меня пораньше отсюда убрать, да дед заартачился. А то я не знаю, я все знаю. Вы всегда знали, что я где-нибудь оступлюсь и ошибусь, вы знали, что я ошибусь, и с первой же серьёзной ошибки выкинули меня, как бракованную вещь, да дед заартачился, и вы не смогли сделать этого прямо сейчас, вы выкинули меня под помойку, но я выживу и там, и я вас никогда не прощу. Надо быть очень наивным, чтобы думать иначе. И этот магазин вы нарочно придумали, чтобы меня поменьше видеть, ну так тому и быть. Я вас никогда не прощу.

– Надо к осени – значит, к осени. Просто скажи, что вы от меня избавиться хотите, и закончим на этом.

– Ты… что… А ты что молчишь? – А отец протирает очки и молчит в своём углу. – Хоть бы слово сказал!

– Нет, а что? Работа – это хорошо… Я в школе тоже работал, на овощебазе. Так что, Филипп, давай. Денег заработаешь.

Фил смотрел, как отец выдыхает, свесив голову и прикрыв рот рукой. Все понятно, я всё понимаю. Что поделаешь, сессия называется.

Мама тоже, кажется, понимала – и Филу от этого было легче, отец был следующий на очереди. Да и шут с ними обоими. Если к смертной казни присовокупить ещё и каторгу – это ничего. Это всё хуже, чем переехать к деду сразу и там забыться, может, пойти купаться на канал или на ТЭЦевский пруд-охладитель, и утонуть там к чёртовой матери, потому что то, что будет в школе на окраине… да что там будет, без разницы, тебя там не будет, я не буду ни за кем следить, я наказан, я знаю это – но мне и не понадобится, меня убьют там, потому что происхождение не скроешь, ничто из человека не превратит меня в бабуина, и хорошо, если убьют быстро. И это будет обыкновенная казнь, потому что тебя нет там и никогда не будет, а не убьют – это будет казнь мучительная, юристы говорят – квалифицированная. Тебя нет, не бывает, не существует, я тебя придумал и ходил следом за своей галлюцинацией, но я сочтён негодным, и выбракован, и меня казнят, и будет день, и меня казнят, но говорят же – ожидание казни хуже самой казни. Фрунзе, чтобы не сойти с ума от ожидания казни, учил в тюрьме французский или немецкий, не помню. А я буду работать в цветочном магазине.

– В понедельник с утра пойдёшь работать. И точка. И чтобы без этих фокусов твоих. К девяти чтобы как штык был там!

Что-то тут не складывалось. Отец был логик, он сообразил что.

– Так, а у них же в школе отработки в июне, с ними-то что?

Спасибо, папа.

– Я документы его из школы забрала. Пойдёт в магазин.

Пойдёт, Фил не слушал, не дослушивал их, шёл по коридору и пальцем проводил по стене – пойдёт и сгинет там, на этой каторге, тебя нет, тебя никогда не было, я придумал тебя, но будь ты проклята за это, я не знаю, что там с домогательствами, ты мне сломала жизнь. Будь ты проклята.

* * *

Но она, будь она проклята, была где-то далеко, и точно в этом далеке и оставалась сама собою, всесильная, волшебная и невозможная, и Фил выдумал её – и верил себе. В понедельник он проснулся в восемь; родители ещё спали, и на тихой кухне высокое солнце, всплыв из озера, струило зеленый в пыльное окно. Это было похоже на детство, далёкое уже такое, и детский сад, и первая половина дня, пахнет мылом и вафельными казёнными полотенцами, и улица, и