её дачи – только название посёлка, СТ Гудок, но была проблема и похуже – он даже не знал, где этот посёлок. Только примерно – на электричке до станции Прудниково, а дальше? Он разбил свою копилку, съездил на «Синчиновскую», там в букинистическом на Цветаевой купил топографические карты Данильсонского района, куда относилось это Прудниково и вообще юго-восточные окрестности города, нашёл там СТ Гудок, проложил маршрут. Не по дороге – по дороге пришлось бы подниматься в гору, потом спускаться, потом подниматься снова, и спускаться опять, а напрямик: по распадку, по долине мелкой речки, Кузнечиха она называлась, не больше двух километров. В воскресенье я сошёл в Прудниково с новодементьевской электрички, вооружённый картой, компасом, часами и зачем-то фонариком, хоть было и не поздно, и, дойдя до Кузнечихи, побрёл вверх по ней.

Два километра я шёл часа два, по камням, по мшистым кочкам, через бурелом; до города было рукой подать, но кругом был такой дикий лес, что и душа в пятки. Лес смыкался над руслом речки и заглушал её шум, что-то в нём, в этом лесу, ухало и трепетало, и Фил пытался ускорить шаг, но там нельзя было идти быстро, поэтому он падал, потом поднимался и снова шёл. Солнце садилось; ветер принёс ему дым, но не такой, как в городе, а яблочный и ботвяный, и Фил понял, что достиг цели.

Он стоял у первого забора, смотрел на карту, вот оно, СТ Гудок, три извитых улицы, тянущихся вдоль Кузнечихи на два километра ещё вверх, вот оно, СТ Гудок, прямо перед ним, шумит деревьями, ботвой и курится дымами, вот оно, прямо за этим забором – обойти крайний огород и выйти на улицу. Но Фил точно понял, что дальше он не пойдёт. Вдруг он не найдёт её дачу – здесь было тысячи три участков. Или найдёт, но её там не окажется, и вечер скажет как бы в лицо ему, что он напрасно продирался через лес. А если она будет там, это будет ещё хуже. Она увидит, что Фил не исправился, не понял своих ошибок, и точно никогда его не простит, он снова сделает ей больно, хоть вроде и должен бы делать, да не хочет теперь. Фил стоял, сложив руки на забор, и вглядывался вдаль, в дымы, и изгибы дороги, и редких людей на улице, и думал, что есть, пожалуй, что-то ещё, отчего он не должен идти дальше. И, кажется, понял: я ещё ничего не сделал, не сломал, не построил и не проложил, чтобы заслужить тебя увидеть, я ещё не достоин видеть тебя, раз не могу видеть, даже когда закрываю глаза. И надо было возвращаться, потому что электричка через полтора часа, а завтра в школу, и дни потянутся снова.

В школе веяло ожиданием, тягостным и скучным, но напряжённым. Фил быстро показал себя, тем более что по сравнению с третьей здесь по всем предметам отставали, и прилично, до четверти кое в чём. Но время, приблизившись, ещё не пришло; все присматривались к нему, и я – ко всем. Татарчуков, с которым так и остался сидеть, спал в его тетрадях и всё оттуда слизывал, включая все контрольные, раз за разом сдавая не свой вариант и раз же за разом получая двойки; Татарчукова, похоже, не пугало это. Беляева тоже оказалась ровно тем, что написано на упаковке, – девочка-отличница, музыкантша и всё такое. Не она, конечно, труба пониже, дым пожиже, ну так и сто двадцать пятая школа – не третья. И «Шерхан» – его звали Шутов, Иван Шутов – к Филу тоже присматривался, спрашивал иногда «за чёрта», но быстро отставал. И Фил ждал. Удивлялся, что травля так и не началась, несмотря на все к тому предпосылки – он, например, так ни с кем и не сдружился и вообще не общался, – но ждал, как смертник, своего дня искупления. Но ни Шутов, ни прочие, видно, не давали команды – не пресытились ещё старой жертвой, Кузнецов, так вроде. И Фил ждал. Время приблизилось, но ещё не пришло.

Время пришло после уроков третьего октября. Татьяне Васильевне что-то было нужно от Фила и от Беляевой, и она попросила обоих прийти в триста седьмой после уроков. Фил шёл с недобрым на сердце; Татьяны Васильевны не было, Беляева тоже опоздала (о, она всегда опаздывала!), кабинет был открыт нараспашку.

Он прохаживался между партами, взад-вперёд, опираясь кулаками по очереди на левую, на правую, когда зашёл Шутов, бесшумно, но Фил его услышал и обернулся. Тот стоял в дверях, ярко-зелёная шёлковая рубаха шла складками на траверзе открытого зачем-то окна.

– Ну что, хе, Филя?

– Что?

– Ты чё, в натуре, здесь забыл, чёрт? Иди домой, мультики пропустишь.

– Хм… ну ладно. – Фил пожал плечами и пошёл прямо на Шутова.

И хрен с ней, с Татьяной Васильевной. Мир сегодня ещё не рушился.

Шутов не дал ему подойти, толкнул в грудь, сильно и резко.

– Ты чего такой борзый, а? Я, в натуре, те ща в дыню с ноги переебу.

Фил молчал, сжимал зубы и отступал к ближайшей парте. Он ясно видел, что сейчас будет: Шутов подойдёт, ударит, Филу будет больно, и он упадёт, потому что ему везет как утопленнику, потому что он ни на что не годен. Какая новость. Дальше всё будет, как в третьей, только хуже, много дольше и много жесточе, и её рядом не будет, незачем будет терпеть. Терять нечего.

– Ты чего такой борзый? – Шутов вскинул чётки, сверкнул зубами. – Ты что, волю почуял?

– Тебе чего от меня надо, х-хуепутало? – Не стоило оттягивать неизбежное, но Фила трясло.

– Ну ты же псих и чёрт. Я ж вижу, в натуре.

– В натуре кум в прокуратуре. Доказывай. Утверждаешь – доказывай.

И голос больше не дрожал. Фил видел, как Шутов сжал кулак, на расслабце, вальяжно, и вальяжно же замахнулся, и ударил в скулу. Филу было больно, но он не упал. За ним была парта.

За веками, за малиновым небом, за звёздочками в глазах Фил всё надеялся увидеть что-то, ничего не видел, он шевелил челюстью, мышцы расслаблялись, какая-то сила, огромная, его отпускала, как стрелу с натянутой тетивы. Шаг вперёд, и ударил под дых, согнутый локоть всем телом толкая, головой боднул в грудь.

И Шутов рухнул, переводил дыхание.

Фил потом много думал о том, как было дальше, не думал тогда. Лишь бы Шутов не встал. Вот стул, вот руки, он никогда не встанет.

Н-на!

– Сдохни, бля, сука, давай,