через дорогу, Фил купил пачку – это был, кажется, красный L&M, он просил чего покрепче – и никто не спрашивал, сколько ему лет. В тех местностях вообще никто никого никогда ни о чём не спрашивал.

За гаражами, там же, у школы, – но теперь там было пусто, все уже разошлись, – не было ветра и почти не капало за воротник; Фил ненавидел, когда капает за воротник. Он чиркнул спичкой, к себе, и огонёк прыгнул на него, впился в ветровку и оплавил, запахло жжёной тканью, а Филу почудилось, что жжёным мясом.

– И огонь меня не берёт, – он вынул вторую и зажёг уже как надо, – и ты меня не возьмёшь.

Она не взяла его, огонь не взял его, а он взял сигарету и затянулся, решительно и глубоко, как обречённые шагают в пропасть, но это и была пропасть. Он должен был закашляться, в груди что-то сжалось, но выдоха не было, кашля не было. Мир зашатался, дождь полил откуда-то сбоку. Фил затянулся ещё раз. За маму ложечку, за папу ложечку, за тебя затяжечку. Вот так, глубоко, до печени. И вот тут она пришла, стояла за плотной завесой дождя, за дымом, смотрела на него, мокрая, жалкая, несчастная, и к ней не тянулись руки. Мы скованы с тобой одной цепью, Бог смотрит на меня, если Он есть, ты смотришь на меня, я вдохну дым и стану дальше, потому что ты не куришь. Я скован с тобой одной цепью, но я не хочу, я больше не хочу быть тобой, я хочу быть собой, я найду средство разорвать мои цепи, дым осядет в моём мозгу, и он о ней забудет.

Цепи кованые, раскуйте нас. Мир шатался, она смотрела. Сигарета истлела, и капля дождя потушила несчастную, во рту вкус был такой, будто кошки нагадили. Фил закурил ещё одну, но руки дрожат, всё шатается, ушло спичек пять. Ты всё стоишь, никуда не уходишь, но у меня много дыма, я выкурю тебя отсюда, моего дыма хватит на любые воздушные замки. Нет, не воздушные, ну да ладно, это никотин, смолы и угарный газ; ведь воздушные замки – её прерогатива, а не Фила, и ему остался только угарный газ. Ну, пусть так. Я опьянею и усну.

Третья, четвёртая, а она всё не уходила. Розы кололи его шипами, бабочки шелестели крыльями, к горлу подступала рвота. Пятая, и она ушла. Фил сел прямо в лужу, и там шестая. Больше в него не лезло, только из него, наизнанку выворачивало, но тебя рядом не было. Я так ждал тебя, я не мог и не могу жить без тебя, но ты приходишь, и я дышать не могу, ибо весь воздух – твой. Я научусь дышать угарным газом, он легче воздуха, я наполнюсь им и улечу в небо, как воздушный шарик, и ты меня не найдешь. И я тебя.

Он шёл или полз домой, только бы деда не было дома – не выносит дыма – да чёрт с ним, пусть хоть убьёт, и так умереть охота. Он блевал через шаг, что там порка – и так умереть охота. Потом дождь кончился, и Фил сидел на лавочке у подъезда, обсыхая и отплёвываясь. Его тошнило, но не тянуло на кашель. Значит, с куревом всё будет нормально. Да мир ещё шатался. Это было легко, но неприятно, точно сдувало ветром – с реки дул тяжёлый ветер и забирался в цитадель квартала.

Девятиэтажные стены, четырнадцатиэтажный донжон. Не воздушный замок, бетонный, безо всяких драконов и прекрасных принцесс. Все эти книжки были не про него, про любовь, но не про его любовь.

Дед всё унюхал, но ничего не сказал. Он был мрачный, он о другом думал:

– Звонили из университета. Предлагают работу. Даже завкафедрой назначить не хотят, унижают, да и только. Когда я был вице-губернатором, они все на задних лапках прыгали, а теперь к другим прислуживаются, да и только. Лизоблюды.

– Ну, может, удастся договориться, и они пойдут навстречу. – Фил знал, что никто никому не ходит навстречу, но не знал, что сказать иного. Он говорил, стиснув зубы, лишь бы снова не блевануть. Хотя блевать уже было нечем.

– Много ты понимаешь, пойдут они. Они чуют время, у них нюх на время, у этих Молчалиных, у этих кафедральных крыс. Смеются еще…

Фил шёл в свою комнату вдоль стенки, держась за стенку, дед что-то говорил ему вслед, из-под стёкол смотрели мёртвые бабочки. В ту ночь Филу снились бабочки.

Время шло, ему часто снились бабочки. Вот я как эти бабочки, как каждая из них, сижу под своим стеклом, за своим стеклом, и не могу вырваться отсюда, не могу никуда уйти. Или нет, я не бабочка – на бабочек любуются и ничего им не говорят, ничего от них не просят. Они красивые, и их любят за это. Я шелкопряд, шелковичный червь, от меня ждут результата, шёлковой нити, тончайшей шёлковой нити, и мне надлежит её плести, меня выводили за этим. Но шелкопряд никогда не станет бабочкой – когда он окуклится, его сварят живьём на пару, кокон размотают, а мертвую куколку выбросят на помойку. Шелкопряд – некрасивая бабочка, у неё другие функции. Но, с другой стороны, те, кто породил его таким, сами были бабочками, взрослыми бабочками; из варёных куколок не выйдет имаго, значит, кто-то оставил их в живых.

Что ж, будет результат. И Фил вспомнил про олимпиады. Он обещал себе победить, пойти и победить. Может, тогда будет заслуга и повод увидеть ее. Теперь появился ещё один повод. Однажды, после уроков и классного часа. Все ушли, Шутов сказал – подождёт за гаражами.

– Татьяна Васильевна, – Фил дождался, пока та отвлечётся от своих бумажек и посмотрит на него, ему долго пришлось ждать, – можно спросить?

– Да, спрашивай…

– Когда у нас школьная олимпиада по географии? Я бы хотел поучаствовать.

– Да… – географичка задумалась, – да мы их не проводим.

– А можно мне тогда в другой школе написать?

– Подожди, подожди, – она подняла руку, точно просила разрешения ответить, – где не проводится школьный этап, дети идут на районный.

– А когда будет районный?

– Ну, я не знаю, но скоро, могу узнать…

– Вы узнаете? – Фил почувствовал, как его лицо вытягивается, он становится похож на муравьеда.

– Ты вообще знаешь, зачем это? Что за школьным этапом будет городской… и так далее? Это не так просто всё…

– Знаю. Но я бы хотел попробовать. Вы думаете, я не смогу? У меня же вроде