другой стороне, и в этой команде всем на всё плевать, но оно и к лучшему, потому что никто не видит, как меня трясёт от одного твоего имени. Я не дам тебе властвовать безраздельно, я через любую бездну докричусь до тебя и не дам тебе спокойно спать, никогда, никогда, ни за что на свете, я одержу победу, на городе, на округе, на России, ты заметишь меня, я брошу это к твоим ногам, я равен тебе, я буду равен тебе, я буду лучше тебя. Ты узнаешь это, ты увидишь меня, заметишь меня и, может быть, меня простишь.

В оставшееся время Татьяна Васильевна ещё пугала его семьдесят шестым лицеем, но о книжках, подготовке или ещё чём-нибудь таком ни разу не спросила. В ночь перед городом – ехать было на тот берег, далеко, и вставать рано – Фил не спал и не читал книжек. Магидович, Бейкер, Хенниг, учебники – все лежали под кроватью, не ожидая своего часа, они-то знали, что Филу не до них. Он снова достал чистую тетрадь, ручку и долго сидел под настольной лампой, пытаясь выдавить из себя хоть слово. Но не мог – пружина в подъязычной кости ещё не разжалась, время ещё не пришло, она не дала бы ещё что-то сказать себе. Ночь грохотала колёсами товарняка на Мареево–1, играла на стальных барабанах колпар, ночь обещала кончиться, и быстро, а завтра должно было быть ясно, пропал сейчас, или поиграем ещё и, быть может, выиграем, но вряд ли. Что Шутов, что район, что четверть без четвёрок – да, без единой, – всё это не важно, он всё равно ни на что не годен, девочки старательнее, умнее, быстрее взрослеют, они лучше, тем более девочки-отличницы, кто он, что он, чтобы любить их, хоть одну из них, ставить себя на равную ногу. Утром семьдесят шестой лицей все ему покажет, и Фил ждал утро с пустой обречённостью.

Семьдесят шестой лицей прислал на город человек двадцать, но ничего не показал Филу – он победил, это было чистое первое место с большим отрывом. Она не стала ближе, но на другой день Татьяна Васильевна пальцем поманила Фила к себе и сказала:

– Тебя директор вызывает. Уж не знаю, что ты там наделал.

– За что, Татьяна Васильевна? – Фил, не ожидая того, не испугался – не было за ним больших вин. Уж не курение же за гаражами, там половину школы пришлось бы к директору таскать.

– Не знаю, – та дёрнула белыми губами, – иди, он тебя ждёт. Уважительно, вежливо, войдёшь – назовись, такой-то, такой-то. Понял?..

Про директора здесь, в сто двадцать пятой, много говорили, но в глаза его мало кто видел, и Фил тоже не видел. Да и знал немного – Максим Михайлович, историк вроде, так говорят, да не ведёт ни у кого ничего, говорят, вдовец.

Филу не страшно было, да беспокойно. Он круглый отличник, наконец-то, единственный – Танечка Беляева посыпалась, да то отдельная тема. Что же там? Родители пришли в себя, попросили приглядеть за сыном? Бред какой-то. Шутов? Вот разве только Шутов. Настучал, сука. Все они смелые, пока их самих не побьёшь, убить надо было, к чёртовой матери.

А как убить? Ну, как-нибудь, шею ли свернуть, череп проломить, это же сколько крови, это море крови. Он не верил фильмам и от этого не представлял себе, как кого-то убивать и что потом бывает. Нет подготовки, недостаточно данных. А тело где прятать было? Да ладно, как из школы вынести… а сам рядом сидит, в друзья набивается, вот же лицемерная скотина.

А за что убить? Что он сделал, за чёрта подписывал? Нет, это не родная – неродная – третья, не бил до поры, не прятал портфель, не волочил по полу, в бак помойный не бросил, как эту Инну колченогую. Нет, было за что – он пытался. Его надо было остановить, он взводил курки и точил клинки, и Филу было несдобровать, промедли он. А теперь надо держать ответ, да не первина, он умеет держать ответ, потому что он – не она, ничто никогда не прощалось ему за красивые глаза. Вот дверь. Видит ли она, как над ним будут чинить расправу. Посмотри с девятых небес своих, что со мной, можешь смеяться, мне всё равно, только не отводи глаз. Смотри на меня.

Кабинет был маленьким, темным, зеленоватым, а Максим Михайлович… а чёрт его знает каким. Он сидел, торчал из-за стола, влитой в своё кресло и в стол, точно они были одним целым, как испанцы и лошади в больной индейской голове. Широкоплечий, в старом драповом пиджаке, в грязно-серой рубахе, поверх живота короткий, и широкий галстук. Фил видел такие на фотографиях годов так шестидесятых, где дедушка был молодым.

– Ты Дмитриевский, да.

– Да. Вызывали?

– Вызывал. – Ни единой модуляции в голосе, ни полтона ни вверх, ни вниз. Смотрит, шевелит белыми губами. Эй, смотри же на меня, потолок прозрачен. Смотри и ты. – Что скажешь.

– Я не знаю, Максим Михайлович, по поводу чего.

Он вдавливает в стену глазами, стены раздвигает, а я не вдавлюсь. Чем пристальнее смотрит, тем прямее мой позвоночник. Оно и к лучшему было, у Фила, мама говорит, всегда проблемы с осанкой.

– Да нет, ничего. – Он из гнутого портсигара, но блестящего, достал беломорину, сдавил, пожевал, но закуривать не стал. – Интересно мне просто. Кто ты такой.

Он молчит, значит, надо отвечать. Идиотскому вопросу идиотский ответ.

– Дмитриевский, Филипп Денисович. Тысяча девятьсот восемьдесят шестого года рождения. Ученик девятого «А» класса…

– Это я всё знаю. Адрес твой, родителей, что в третьей учился, – вот личное дело на столе, – хлоп-хлоп тощей картонкой, – я про другое. Ты тут на городе по географии победил. На округ поедешь.

– Да. А что не так?..

Всё-таки сорвался. Я надеюсь, ты отвернулась.

– Ничего. Всё так. В моей школе на окружные олимпиады никто не ездит с семьдесят девятого года, была там одна девочка у нас, по химии… В тот год пятое место с города заболел парень, её отправили, она была шестая. А у тебя первое.

– Но не по химии.

– Это ещё хуже. Там надо чуять, в точных науках. А тут знать надо. Вот я и думаю, отправлять ли тебя на округ…

И что он там думает? Если что думает, сам пойду. Утрётся.

– Я же не знаю, кто ты, что ты. Ты вот что, Дмитриевский, послушай-ка меня. Нет, не садись, послушай.

Да я и не собирался сидеть. Много чести.

– Странный ты. Вроде парень,