– Чтобы никто ничего не потерял. Я повторяю, все держимся вместе, это Москва, незнакомый большой город, там опасно.

– Вот я и говорю – если что случится, без паспорта и денег точно пропадёшь.

– А ты от нас не отставай. Давай сюда. Так, Витя, ты его в сумку положил, что ли?

Витя скрючился, как в церемониальном японском поклоне, тощий костлявый зад выпятив вверх, так и хочется с ноги заехать, чтоб впечатался головой в колонну, и так остался тут стоять на веки вечные. И она пришла – стояла за той колонной и смотрела ему в глаза, читала мысли мои и прикрывала рот рукой, чтобы не засмеяться вслух. Она бы оценила.

Паспорт Фил отдал и мамины двести рублей вместе с ним. Свои восемьсот, из копилки, перепрятал в трусы, дождавшись, пока все отвлекутся. Вот Витя достал свой паспорт, измятый и отсыревший, как будто сморкались в него, вот Сергей свой – в берестяной обложке с гербом. А у Насти паспорта нет, ей четырнадцати нет, и в глазах огоньки нехорошие. Ну, злись, сучка малолетняя. Завидуй. Уж я-то знаю, что тут почём.

Но посадочный талон, точнее, отрывной корешок, она Филу доверила. 23F, Фил не знал типа самолёта – но надо думать, 737-й или старый Аэробус – 320-й, например, узкофюзеляжный, так или иначе, тогда это хорошо, место у окна, и по правому борту. Самолёт, набрав высоту, сделает разворот на юго-запад, и трасса проляжет в том направлении, и когда взойдёт солнце, оно не будет бить ему в глаз. А он не будет спать, он не сможет уснуть. Она уехала раньше, но поездом, она едет в Москву, и я еду в Москву, ты мчишься по стальным рельсам, по балластованным насыпям, а я – по незримым трассам высоких эшелонов, тонким и лёгким, как твои волосы, гораздо быстрее тебя, настолько же быстрее, насколько я лучше тебя.

И вышло именно так. Это был 737-й, он набрал высоту и прорвался за редкие облака, во второе или третье небо, и Фил видел звёзды. Он видел и то, что должен был различать по своему предмету, – вот отроги Тиманского кряжа, видимые даже в ночной чёрноте, вон там, за спиной, далеко за спиной, Печора и Илыч, и Приполярный Урал, Тэлпозиз, Народная, ещё вершины, если напрячься, можно вспомнить, но это внизу, и перед глазами – звёзды. Северное полушарие. Большая Медведица, Дракон, а вон там Полярная звезда. Но Москва и железная дорога на неё где-то с другой стороны сферы, и, прокладывая курс на неё, надо брать прямое восхождение звёзд, видимых с другой стороны самолета. А там, у окна, Настя, а посередине – Валентина Алексеевна, а у прохода – этот тощезадый Витя. Валентина Алексеевна скомандовала всем спать, и все заснули, а Фил – нет. Вон там – созвездие Дракона, вон там – Полярная звезда. Тугая синева неба переходит в чёрноту чего-то над ним. Ты – синяя, я – чёрный, я над тобой, ты едешь в поезде, я над тобой. И солнце, взойдя, ударило в левый борт, и стенка над креслами с той стороны окрасилась в розовый. Встала из мрака младая, с перстами пурпурными Эос. Настя, сидевшая у того окна, жмурилась, скривляла уродливое лицо тысячей морщин, но шторку не опускала. Так тебе и надо, сука.

Они долго бродили по Москве – вот бульвары, вот «Макдоналдс» на Пушкинской, Красная площадь и ГУМ, один стаканчик кофе в котором стоит больше, чем вся Филова сраная жизнь. Он не отставал, но ему на Москву было плевать. Он видел её на открытках, в новостях и вживую, но важнее было другое – запутанная дорога по чуть оттаявшей, но ветреной, просоленной столице должна была привести их на Казанский вокзал. Но прежде того Фил смотрел на билборды, купил батарейки и зарядил их в приёмник и слушал все радиостанции наперечет, все новости, все метеосводки, вдруг будет хоть какая-то призрачная надежда, что «девяностый» задержится в Москве. Хоть на два часа, и за это можно было бы отдать жизнь. Дементьевску не под силу свести нас, он любит тебя и не любит меня, но Москве одинаково на нас плевать, так не могла ли она бы быть так любезна к нему? Я клянусь, Богом клянусь, что брошу Дементьевск-Тиманский при первой возможности и перееду сюда, если ты задержишь её поезд, чтобы мы успели пересечься. И сердце расколачивало грудную клетку, ускакивая в низ живота и в бедренные артерии при мысли об этом. Надо было проделать семь градусов по широте и бог знает сколько по долготе, полторы тысячи километров, если можно было снова прийти под её окна, но туда нельзя было прийти – ему запретили. Но запретившие не властны над Москвой, и вот, вот зачем надо было побеждать на округе и рвать весь этот семьдесят шестой лицей, как грелка Тузика, если её надуть до десяти атмосфер – запретившие не властны над Москвой, и был один шанс из десяти миллионов, что мы пересечёмся здесь, что наши всероссы будут в пределах одного направления отсюда.

Часы описывали круги, но это только кажется, что они бегут по кругу, они бегут вперёд неумолимо и невозвратно, её поезд уйдет в восемь двадцать. Фил смотрел на часы, мало часов оставалось, и Фил был готов сбежать и рвануть на Комсомольскую, на Казанский вокзал. Часы идут, двенадцать часов, четырнадцать, шестнадцать, восемнадцать… Меньше чем через два часа «девяностый» уйдёт, и его не догнать будет, её не догнать, потому что и следа будет не найти, и такого следа Фил не возьмёт, и тогда всё зря.

– Валентина Алексеевна, я на вокзал.

– Филипп, что? – Она рот открыла и стоит так, дура, снежинки ловит.

– Я на Казанский вокзал.

– Зачем? – Она мотает головой, как от дурного сна отряхиваясь, и Витя с Серёжей мотают головами синхронно с ней.

– Мне нужно встретиться с человеком. У него поезд в восемь. Я там вас буду ждать. В третьем зале ожидания. – Фил не знал, сколько там залов, но уж три точно должно было быть.

– С каким человеком, твои родители знают?

– С моим знакомым…

– Я тебе запрещаю, что за глупости!

Фил только кивнул. Нехай запрещает, но лучше так, чем сбежать, только трусы бегут. Он Шутова победил, а эта что сделает? Витю с цепи спустит? И домой не отправит, не на что ей. И паспорт тогда, опять же, вернуть придётся.

– Извините, но мне нужно на вокзал. Я буду ждать вас там.

И