ушёл, развернулся и ушёл; метро было рядом – это была «Новослободская» – и он хотел опереться на колонну, жёлтую колонну наземного вестибюля, не заходя, и отдышаться, но толпа втолкнула его внутрь, и это было хорошо, вздумай Валентина Алексеевна бежать за ним, но она не думала, она стояла, и Фил взял карточку, и по эскалатору скатился так глубоко вниз, в креозотную утробу, как в Дементьевске никогда не мог бы. Да в Дементьевске было не метро, а что-то совсем другое, но волновало Фила не это. И не заблудиться. Уж он бы не мог ошибиться в любой схеме, а в этой, да и где ошибаться – две станции по кольцу, и он на месте. Только бы она никого не послала и сама не пошла за ним, по крайней мере сразу. Но динамик сказал: «Осторожно, двери закрываются» – и в этом московское метро не отличалось от дементьевск-тиманского, но отличалось в том, что дементьевск-тиманское не могло привести к ней. И двери закрылись, и поезд тронулся. Москва, не подведи меня.

И Москва не подвела, и Фил мог не спешить – Филу сказал об этом громкоговоритель на вокзале. Все поезда в юго-восточном направлении задержали на разные сроки – до двенадцати часов, но динамик не сказал почему. Да какая разница? Но раньше другое – вот тесная, длинная Комсомольская площадь, вот электрички бегут по эстакаде к Каланчёвке, вот Казанский вокзал, эклектичный, безвкусный, пряничный, из дешёвой книжки со сказками, какие ты любишь. Здесь она или нет? Фил, идя по подземному переходу, думал, что не дойдёт и рухнет где-то посреди него, и толпа раздавит его, чемоданами на колёсиках раскатает в блин, потому что – и это важно – потому что кто сказал, что у него уже есть хоть какое-то право её увидеть? Или если он дойдёт, её там нет, тебя нет, потому что я всегда иду по твоим следам, и нахожу тебя за любым горизонтом. Мой единственный талант, но тебе никогда не превзойти его. Он не знал, что сильнее валило его с ног – сердцебиение или то, что он ног не чувствовал от усталости. Это только Валентине Алексеевне всё нипочём, а у Фила язык был на плече, он должен был быть на плече, но Фил не чувствовал этого, потому что не чувствовал ног от усталости и потому, что не чувствовал усталости.

Фил выдохнул, и за металлодетектором, за автоматом с кофе и чаем запнул сумку в угол, и сел на неё, и ледяная стена, не оттаявшая, расхоложенная за зиму, приморозила его к себе, и он думал, что так никогда и не сможет встать. Отдышаться, сейчас отдышаться, и встать, и идти искать тебя – ты ведь где-то здесь, не так ли, но сил только на то хватает, чтобы смотреть на входящих, но тебя там нет, я знаю и так. Он сидел, и задыхался, и она по том проступала на коже его, и в дыхании, и в слезах в уголках глаз, и надо было встать и идти искать её – он час так просидел, и никто не видел его, и не подошёл, и если бы ты сама искала меня – не нашла бы, в такую щель я забился.

Валентина Алексеевна, и её присные, и чуда здесь не случилось, пошли за Филом, и пришли на вокзал через час, и за металлодетектором снова зазвучал динамик, и объявил о задержке девяностого поезда, и ещё нескольких. Вот этот вокзал, жёлтый и серый с чёрнотою апрельской за окнами, и дует южный ветер, и за ним Москва. Теперь проще сдаться, отдать сумку им и искать налегке – а то он будет искать её, а они его, и в самый неподходящий момент явятся. Ну их. Фил вышел и сдался, всё, кажется, потеряло смысл, и бежать не было смысла, нет, был смысл, потому что не беги он – поезд бы не задержали или ещё чего похуже.

– Встретился с кем хотел? – Она улыбается, но опасливо, нехорошо, она злится, и чёрт с ней.

– Встретил. – Пусть утратит бдительность.

– Филипп, я буду вынуждена сообщить в твою школу, когда мы вернёмся. Ты сейчас под моей ответственностью, и я отвечаю за тебя. Мы из-за тебя на час раньше вынуждены были приехать и бежали, ты всех нас подвёл. Когда вернёмся, будем разбираться с твоим поведением, потому что…

Эгоизм, командный дух, он подвёл весь округ, ну и ещё много чего – хорошо хоть что СССР развалил не он, хотя это и не точно, ему было целых четыре, он вполне мог. Противно, но не страшно. Ну, что она могла сделать? Сдать дяденьке милиционеру? Или в детский дом? Бабаю скормить? Но он смотрел в пол, виновато и даже на грани слёз – я смотрю, и вижу тебя в этом гранитном полу, она ничего не может сделать со мной, но ты властна надо мною, над жизнью и смертью моей, и, не найдя тебя, я умру, будь ты проклята, что я из-за тебя ввязался во все эти игрища, и столько людей плохо ко мне относятся теперь, мне плевать, но они не ненавидят тебя, а я, не найдя тебя, умру, потому что ненавижу тебя так сильно, что не могу без тебя жить.

Валентина Алексеевна тоже была не железная – быстро выдохлась, махнула рукой и двинулась вглубь здания, и все за ней. Она в первом же зале ожидания нашла несколько свободных кресел рядом, и приказала свалить вещи на пол близ них, и скомандовала спать. Все вымотались и уснули под колыбельные из вокзальных динамиков. В часовые определили Витю и тот бдил, уткнувшись носом в учебник. Фил и не думал спать, и не был хорошим актёром, но Витю он боялся ещё меньше – паспорт его был в заложниках, но деньги в кармане, сигареты – стоит только открыть сумку – тоже. Он открыл, и взял. Можно идти.

– Ты куда?

– Сейчас приду.

– Тебе же сказали! Потеряешься!

– Ну, не ты сказал. Я ещё не забыл, как по сторонам света ориентироваться, я ж на географию еду. Про тебя не знаю.

И ушёл, и Витя никого не будил. Зассал, слабак.

Фил шёл, и ничего, что паспорт был у кого-то в заложниках, он шёл и ног не чувствовал, но не от усталости, но они были не нужны теперь. Вот план эвакуации, здесь семнадцать залов ожидания, и много переходов, и коридоров, и магазинов, и всего ещё много, но я найду тебя,