и чисто и тесно. Там играло радио, громко и без помех, – осторожно, листопад, я влюбилась невпопад. Это Пугачева, это Фил точно знал. Ну, каждому своё.

– Филипп, твоё – сорок четвёртое место.

Да, да, шестая боковушка, сверху. Вообще-то сорок четвёртое было не его – его было двадцать первое, напротив и снизу. Но его училка узурпировала сама, а остальные места в купе отдала своим. Да не жалко, с боковушки хотя бы не упадешь. Против хода движения лягу ногами – как если какая тварь дёрнет стоп-кран, я не расшибу голову.

– Так, ребята, проверьте сумки свои, вещи все… сейчас бельё принесут, и ляжем. И сразу спать, приедем рано утром…

На боковушке сверху низко и тесно, как на печных полатях – хотя откуда знать ему? – но если её занавесить простынёю, там будет тесно, как в том деревянном ящике, и ты будешь рядом со мною, и я усну, видя тебя. Я всё сказал, не о чем жалеть, нечего терять. Я всё сказал, и мы не увидимся. Ты точно никогда и ни за что меня не простишь. Как же я, господи, ненавижу ее, как же ненавижу – я отдал последнюю надежду на удачу, ты не можешь не проиграть и так, но ты властна надо мною, и я отдал свой чит-код, и теперь проиграю, но я хочу засыпать в этом ящике, потому что в нем нет никаких соревнований, но только я и ты. Сейчас принесут бельё, и я занавешу полку простынею. Но Фил не дождался белья и заснул на незастеленной полке, положив куртку под голову.

Глава XIV

О ты, всехвальная и достославная, и приближавшиеся к тебе; знал ли Фил, знал ли, Фил ничего не знал. Ему мало было победить, о, как же мало было победить!.. Был это один всё какой-то огромный обман, не в том и не то, что третьих, вторых и даже первых мест не одно, не два и не три, и это ничего не значит, можно быть вторым и, как следствие, десятым, как Фил, или третьим и, как следствие, тридцать пятым, как кто-то, и зря были все эти климатограммы по Алисову, по Кёппену, внешнеторговые балансы и показатели Великобритании по выплавке стали за тысяча девятьсот лохматые годы, которые не вернутся никогда. И сколько бы грязи ни хлебнул на практической части, едино же всё: никто никогда не узнает, насколько ты лучше меня, или… нет, без всяких «или», не бывает наоборот. Фил знает, какое место на самом деле занял я, но не знает, какое заняла ты, потому что иначе пришлось бы поехать туда, где ты, и заглянуть в протоколы, но вряд ли я даже заглянет в твои глаза, потому что Казанский вокзал требует платы. Она никогда его не простит.

Ты никогда меня не простишь, но теперь плевать. Я победил тебя. Я победил. Я победил. Моя куртуазнейшая госпожа поцеловала меня, и куда там Данте с его гляделками, дурак в колпаке. Фил возвращался победителем, и какая на хер разница, с каким на самом деле местом. Сказали второе, значит, второе, не десятое же, в самом деле. Тут-то и крылась логическая ошибка всей системы, ничто ничего не стоило, но никто ни о чём не узнает, и его будут чествовать, как будто бы в самом деле есть в географии лишь один лучше его. И Фил даже знал кто, потому что лучше во всем, но так страшно думать, миг один, я узнаю. И всё кончится. Но она поцеловала его, и я победил, утешаться этим. Есть чем.

Но за всё всегда платить необходимо. Валентина Алексеевна поздравляла его, но вяло и сухо, и миньоны её молчали за нею следом. Два дня обратной дороги в тишине и Дементьевск-Тиманский, неродной и нелюбимый город, в аэропорту снег, и по дороге, в городе снег, ночью снова был снегопад. Деревья побитые и помороженные, река ещё не вскрылась, и лёд на ней не потемнел и не вздулся, но дул жестокий весенний норд-вест, насквозь пробивающий барабанные перепонки. В Энергопосёлке ничего не поменялось, разве что новая продавщица в киоске отказалась продавать Филу сигареты. Он пошёл в другой киоск, напротив, и там их купил.

И всё ничего, что все молчат, дедушка молчит; дедушка рассмотрел диплом, вывернул нижнюю губу наизнанку, головою покачивая, и сказал:

– А хорошо. Сложно было?

– Сложно.

Мне не было, не было сложно, ведь что значит это, но ничего никому никогда не объяснишь. Всегда всё не то, говоришь, что было легко, – не верят, говоришь, что сложно, – лодырем обзываются. Это хитрая система, и кому-то очень надо, чтобы я никогда её не понял, я никогда и не пойму. Это только ты знаешь, что и когда говорить, не ошибаешься, но дедушка никогда не поймёт, зачем я ввязался в эту географию. Там, на перроне, у начала начал, его не было. Скажу сложно, просто ли, всё буду неправ, так что всё равно.

Дедушка диплом рассмотрел:

– А это второе место… Это почётно.

– Спасибо, – киваю, и пред лицом моим сальдо внешнеторгового баланса.

– Знаешь, лет так двадцать пять назад у нас на кафедре рассказывали такой анекдот. Вот, значит, сообщение по радио. Вчера Леонид Ильич Брежнев и Рейган провели забег вокруг Кремля. Леонид Ильич занял почётное второе место, а Рейган пришёл предпоследним.

Не смешно. Диплом рассмотрел дедушка.

– Ты завтра в школу?

– Да.

– Тогда раздевайся. Или ты ещё собрался куда?

Я зашёл и разделся, сумку запнув в пыльный воздух глубины квартиры. Да в чём она виновата, да и не больно ей.

Рассмотрел дедушка диплом:

– Надо рамку хорошую. Повесишь у себя, – и шаркал на кухню или с кухни, всё едино.

Фил затворил дверь комнаты, я раздеваюсь почти донага, и ложится на заправленную постель. Там рыжее покрывало, грубое, волокнистое, помнил Фил его – мама давным-давно гладила на нём, постелив на обеденный стол, доски гладильной не было тогда ещё у них дома. Я не видел, чтобы его стирали, но помнил, что оно всегда пахло чистым и тёплым, как ты, даже если заледенело, лёжа у балконной двери. Из-под утюга, и в утюге живое, электрический огонь страшен, но живой в ткани, и она тёплая, как живая. Как ты.

Я выжил, выстоял, я победил, безо всякой предварительной подготовки – я победил. И ты была моею, не в том и не так смысле, но моею, и ближе, чем кто-либо был твоим. Да, это так – здесь смерды