Фил пропустил его, ветер дыхание сбил, выдох, выдох, выдох, шея и шарф, виселица и чёрная весенняя немота, ты смотришь на меня изнутри черепа. Почему я поцеловал её? Будь проклят тот поцелуй, что оставил меня без награды, как же я тебя ненавижу, ненавижу, ненавижу. И себя ненавижу сильнее, потому что не умею выбирать должное. Я не искал бы тебя, не нарушал заповеди и был вознаграждён бы.

Он сейчас завоет, прикусит губу и через губу завоет, чувствуешь ли ты поволоку на моих глазах, как слёзы на ледяном ветру леденеют, бессильные, безвкусные. Это ты, ты, ты виновата во всём, в том, что меня не наградили, в том, что я здесь, а не там, где должен быть, среди черни, сын благородных людей, в том, что я не мог тебя не возненавидеть. Сквозь слёзы он не мог разобрать последний абзац заметки, и отру красные глаза рукавом. Вот. Участие во Всероссийских предметных олимпиадах принимали тридцать семь учеников различных школ города и территорий, подчинённых городской администрации. Десять ребят заняли призовые места по семи предметам.

– Почему десять?

Стоп. Я подниму глаза, и вытру их другим рукавом, перечитаю список. Шесть фамилий. Вот я, где ещё трое? То есть он не один такой? Но почему? Вот она – третья школа. Первая гимназия, это там же, на Авангардном проспекте. Тридцать пятый лицей. Академгородок. Шестнадцатая школа. Это между Почтамтской площадью и оперным театром. Тоже самый центр. Двадцать вторая гимназия. Угол Парковой Декабристов. Самый дорогой район. И тоже, конечно, центр. Снова шестнадцатая. А вот он я – сто двадцать пятая. Где-то есть ещё трое. Откуда они? Из Жостерово, с Посевкинского острова, с Соцгорода? С Марата, с Трамваёв, с Овинища, с Хвощевки, из Кировского района – он большой, с Местпрома, с Агрогородка? Или совсем издалека – с Угольного буяна, из Оглезнево, с Факельной, с Ремонтного посёлка? Из какой тьмы они, с каких окраин? Вот, значит, в чём дело – он не из той школы. Не из центра. Там хулиганы и отбросы. Ну да. Так и есть. Здесь хулиганы и отбросы, там отбирали пенал, здесь топят в унитазе. Снова прошёл нужный автобус, и ну его. Но он ведь не отброс. Мама – доктор наук, отец – кандидат, дед – тоже доктор. И бывший вице-губернатор. Они меня, как и ты, ненавидят, но сегодня я впервые помню, кто я. Я теперь вспомнил. Это ты, ты виновата, что я догниваю на этой помойке. Тут, как ни побеждай, никто не заметит. На сей раз он победил, честно победил. И всё без толку. Я неудачник, дворянин, брошенный на галеры к колодникам.

Это ты, будь проклята, ты, зачем ты вообще родилась на свет, неужели я в других мирах тебе мешал, чтобы ты здесь отнимала у меня всё? Я выживу, теперь уж точно. И разберусь. Я целовал тебя, тьфу на землю, в лужу, чтобы лёд плевком проломить, так, вот если что-то твоё осталось на моих губах, то больше нет. И будь, сука, что будет.

И пришёл третий автобус, но Фил побрёл домой.

А потом пришли цыгане, и я сказал себе: будь что будет. Бог, но не ты, теперь слышал меня. Это было после первого мая, но до девятого, но я не помню точного дня и никогда не вспомню. Это так было: Татарчуков пришёл не один, и Фил видел, и другие видели, под ложечкой засосало. Это предчувствие перемен, боя и боли, я жду этого, потому что нельзя так. Двое или трое с ним, один мелкий, лет одиннадцать, один постарше. Физичка заболела, и они вывалились в окно, за гаражи: Шутов, Кабанов, Фил, Семёнов, Метленко, Максименко, и девчонок трое: Катя Филатова, Оля Вишневская да Саша Кавелина с огромными буферами, да из параллельных классов пацаны, человек пять.

Кутузов прищурил глаз, открыл военный совет.

– Они, в натуре, хотят шесть штук раскидать. Чего делать будем?

За Багратиона Кабанов:

– Биться надо, хуле. Что, черномазых не вомнём?

– Там и азера, и кто угодно. И рынок китайский. Они тебе народу туеву хучу приведут.

А Метленко за Барклая:

– Дадим им этого лошпета, и дело с концом. Они его так и так прикопают. Или пусть он с Татаром один на один.

– Так он его побьет одного.

И Кутузов щурит глаз:

– Этого-то я и боюсь. Потом точно всем пизда. Если не зассыт, он то есть зассыт, конечно, но мало ли. Лучше перебздеть, в натуре.

– А кому про шесть штук сказали-то? – У Саши и голос низкий, сиськи резонируют. И дело говорит, но она и сама не дура. Три четвёрки в третьей четверти.

– Мне. А ты мне не веришь, что ли?

– А почему тебе? Не твой же долг.

– А кто за школой, в натуре, смотрит? Фил, ты чё, как мыслишь?

Я курю, не всё понимаю, то лишь, что запахнет жареною кровью, но то счастье моё. Вся эта Аньхойская клика теперь пойдёт войной на Чжилийскую. Дуань Цижуй запрашивает мнений. Ли Юнсян, Сюй Шучжен и другие генералы, все за войну. Я гражданское лицо. Я хочу в бой, а они нет, но я должен придумать, как победить. Альхойская клика должна проиграть, но не теперь, время поменялось. Я всё ещё помню, как ты целовала меня, но хочу забыть, здесь все в мундирах, и мне не положено. Теперь война.

– Господин Ван Итан, что вы думаете?

– Я думаю, генерал, нужно сражаться, но не на территории тех провинций, из которых они родом.

Дуань Цижуй, как истинный буддист, кивает негромкому и мудрому:

– Не на их земле, Вань. Костей не соберём.

– Я ещё с пацанами поговорю.

Сюй Шучжен, завоеватель Монголии, осторожно помял сигарету в руке:

– Достаточно ли их войск, генерал, чтобы захватить Пекин и удержать его?

И Дуань Цижуй отвечал ему:

– Они могут войти в союз с западными державами и заручиться поддержкой милитаристов с юго-запада. Но это маловероятно.

Итак, аньхойская партия проиграет эту войну, я знаю. Чжилийцы войдут в сношение с маньчжурской Фэнтяньской кликой, заручатся поддержкой Великобритании и Франции, а кроме того, они не так пугают правительство Сунь Ятсена и тех генералов, которые его поддерживают. Дуань Цижуй подаст в отставку и закончит дни в изгнании, Фил знал это – у клуба Аньфу не хватило гибкости. Тут нужна другая тактика, и они переиграют сражение. Я хочу умереть, но это будет красиво.

– Им надо – пусть сами приходят.

– Да-да, – сказал кто-то, – главное, на Местпром теперь не соваться.