его, ещё пара всероссов, и я буду ваша его светлость Филипп Дмитриевский, князь Энергопосёлковый, граф Трайгородский. Какая честь, дедушка идёт мимо, а я кланяюсь ему.

– Комедию не ломай, а трубку бери, мама ждёт.

Старому дворецкому не положено выговаривать лорду, но я разберусь с ним потом.

– Алло.

– Привет. Не приезжаешь-то почему? Ты когда прилетел?

– Так вы меня не звали. Я вчера прилетел.

– Ты не можешь дурью не маяться хоть по телефону? Дедушка говорит, ты хорошо выступил.

– Второе место.

– Да, неплохо. А почему не первое? Кто, кстати, первое занял?

– Какое? – Отсеку, отсеку я язык свой, ибо он соблазняет меня. Фила как молнией ударило прямо сквозь сердце в желудок – он скажет, что первое место не одно, уточнит ли, второе, третье не одно, и прямо по телефону на него выльют ушат помоев, хотя обычно телефонная линия передаёт только звуки. О, теперь я осторожнее.

– Девочка одна из Архангельской области. – Да, была такая, одна из трёх, имя бы вспомнить.

– Ну, что ж… девочки собранней, конечно. Если бы ты получше подготовился, ты бы мог…

Я бросил трубку и слышал клацанье зубов рычага. Клац, клац – Фил слышал, точно огрызался тот на него за хамство. Сейчас мама перезвонит, дедушка все ему выскажет, но сил нет больше, устал, хватит, я сыт по горло.

Фил шёл в комнату, внутри что-то поменялось местами и никак не менялось обратно. Мама недовольна… девочки собранней… если бы он получше подготовился… нет, уже это всё слышал я. Забыл, упущение, из головы убежала мысль. Что и где, откуда упустил её я, распад, распад, черепа по швам, дома по швам, и трещина на обоях вот, промеж цветка, вверх и в угол, за рамкой теряется и бабочка мертва над нею.

Девочки собранней, да… Все мальчики когда-то были девочками на начальных этапах развития эмбриона. Это она, мама, выносила меня. Я был девочкой, но она виновата, что Фил не стал ею, а мог бы. Но всегда во всём виноват я. Нет, не то. Я упустил что-то.

Рухну на кровать, и перевернётся мозг, сотрясаясь. Поцелуй! Я целовал тебя, я ведь целовал тебя, как я мог забыть, как, как, как, как. Каком кверху, но как я обыкновенно несобран и разгильдяй, иное вот говорится не обо мне, вылей и помоев на меня ушат, имеешь право ты, поскольку я снова обидел тебя. Почему, вот почему забыл я, там помнил, в Сергаче, ехал в поезде и помнил, летел в самолёте и помнил, и город забыл тебя мною. Грохочет состав, с Мареево–1 они никогда не возвращаются, там – сортировка и пять направлений, и зачем назад, когда столько дорог. Я снова тебя предал, но зачем ты мне ответила. Он заставил, но ты отвечать не могла мне. Могла не отвечать мне. Не отвечать могла мне. Зачем? И почему я мог забыть? Неужели Шутов напугал меня, и я позабыл о тебе. Фил ещё хуже, чем о себе думал. Я не спас себя, утоплен, испуган и предал тебя. Предал и утоплен за это. Пусть мама перезвонит, и дедушка убьёт его, и выгонит на улицу, ещё холодно, я замёрзну. Перезвони, мама, пожалуйста, вспрыгнул Фил с кровати, и вот стена, ударюсь, и умру, но стою и слушаю, по запертой комнате как загнанный зверь, взад и вперёд, но стою и слушаю снова.

Но мама не перезвонила.

Река вскрылась, и похолодало, за те два дня, что Фил был в городе, снег сошёл до черноты почти первородной, и на ветках набрякли зелёные капли, но похолодало, потащило тяжёлым ветром. Ледяная вода грохотала и пела, поднимаясь над тальвегом, к гребню дамбы. Поезда на Мареево–1 шли теперь над самой водой, и дом мой стоял над нею, точно пришла река ко мне, и ты по реке, с белыми глыбами, и салом, и шугою, подступила, забери меня с собою и унеси в море.

Даже внутри квартала сбивало с ног, и зябко, и холодно, даже под вязаной лыжной шапкой ветер бьётся в барабанные перепонки. Прошла суббота, и воскресенье, и понедельник. Мама не перезванивала. Фил знал теперь, что это надолго, но настала тишина и в голове. Должна была настать. Но ты не отпускала его, как лента алая губы твои, ты не отпускала меня, я забыл о твоём поцелуе, и ходил теперь как зачумленный, и не мог позабыть снова. Ты пахнешь тишиной и покоем, близ кожи твоей покой, я так тебя ненавижу, что сердце замирает, когда я прижму тебя. Фил видел себя в подмёрзшей луже и бликах зеркальных окон, я маленький и узкий, мальчики взрослеют позже. Как я мог бы согреть тебя в этот холод? На Трайгородской стороне от реки дальше и не дует так, но всё-таки. Даже если бы я был рядом, как бы я мог?

На остановке после школы купил газету. Пока ждать автобуса в центр, как всегда, незачем, лишь бы не домой, и не мимо твоего дома ехать, можно почитать, как серые страницы отгоняют ветер. Строительство развязки на пятом километре возобновят. Проектируемый проезд № 12 в Академгородке станет улицей Академика Сахарова. Власти округа решительно настроены на борьбу за повышение общей культуры населения, в окружное Заксобрание внесены поправки о штрафах за нецензурную лексику в общественных местах. Мэрия Дементьевска-Тиманского награждает школьников – победителей всероссийских олимпиад. Стоп. У Фила хорошее зрение, но он воткнулся в газету длинным носом, буквы сюрреалистичное чёрное на сером пятно стали.

9 мая состоится вручение Премии мэра г. Дементьевска-Тиманского в сфере образования. Будут награждены школьники, занявшие призовые места на всероссийских предметных олимпиадах. Список… Фил не читал его, но знал, не читая, вот ты и нет меня, и взгляну вниз, вот ты и нет меня. Шесть фамилий, и ты третья – да, Всероссийская олимпиада по литературе, второе место. Но его нет. Знаешь ли ты, как замирает сердце в бессильной ярости, как глаза темнеют в бессильной ярости, как я тебя ненавижу. Под какую землю ещё провалиться мне, чтобы ты оставила меня в покое? И вот, едва я доволен буду и сравняюсь с тобой, ты придёшь и заберёшь мой покой, потому что я плохой и недостоин покоя, но почему, почему я. Ты никогда не оставишь меня в покое, в черепе моём и тишины нет во мне, он так хотел тишины, но она, и ветер, и шум машин. Может, это за поцелуй? Вселенная решила, что хватит с него чудес на этот год.

Пришёл автобус, но