– В час дня?

– Вообще в полдень, но в России из-за декретного времени в час дня. А ночью можно идти по звездам. Полярная звезда – почти точно на север, значит, нам надо от неё…

– Это ты к олимпиаде выучил?

Ты улыбаешься, а я тебя ненавижу. Ты думаешь, это только твои книжки им-ма-нент-ны тебе, а я только вызубрить могу, о, ты ничего не знаешь…

– Нет, это я давно. – И голос мой осекается, и чем сильнее я ненавижу тебя, тем сильнее всё колотится внутри, и, кажется, голос мой дрожит.

Динамики говорят, Фил говорит, но она молчит.

– Тебе скоро ехать, да?

– Да, – часы, – у меня тридцать четыре минуты.

Они шли вдоль первого пути, взад и вперёд, взад и вперёд, к краю крыши и назад, к вокзалу, взад и вперёд.

– Я не хочу уезжать. Я давно тебя не видел, я не хочу расставаться.

– Чтобы встретиться, надо расставаться.

Она улыбается, она понимает, что глупость сказала. Не молчи, Фил, не молчи только. Но он молчал.

– А я бы правда сбежал отсюда. Мы же вроде как на свободе теперь, нет?

– На свободе?

– Ну да. Школы нет, класса нет. Мы не в Дементьевске даже.

Она снова улыбалась, не тонкая, не худая, но изящная и маленькая, рукой поправляешь прядь волос и отводишь за ухо, и фонари из-под рифлёной крыши приходят ко мне, бликуя на внутренней стороне твоих очков. Я подойду ближе – они не слепят тебя?

– Что случилось?

– Тебе не мешает этот свет? Не слепит?

– Нет, – она пожимает плечами.

– Я не хочу уезжать. – Да знает он, знаю я, что она знает это, но что поделать, молчать нельзя, времени мало, время вскачь истекает из спасательного круга часов, и я тону.

– А какая разница, – она улыбается, но она рассудительна и серьёзна, и голос её низкий, ниже её диапазона, ей тяжело говорить, я знаю, – всё равно приедем домой в конце концов.

– Тогда пока, – чёрт возьми, моя рука касается твоей, – тогда пока.

И мне страшно, ты рядом, ты дышишь мне в плечо, и твоё дыхание пробивает куртку и кожу. Дыши, дыши, дыши.

– Пока.

Но Фил не мог уйти, я не могу, с места сдвинуться не могу, ноги мои задеревенели.

– Пока. Удачи тебе! – Ах, вот есть ещё средство задержать тебя. Шутовская монетка в кармане, ею не заплатишь в магазине, но можно заплатить тебе, и никакая Валентина Алексеевна не покушалась на неё.

– Вот, держи. Это на удачу…

– Спасибо… – Она рассматривает монетку и улыбается.

– Да не за что. А вдруг правда поможет?

И ещё секунда, долгая, как век. Она стоила своих талисманов, отданных за неё.

– Пока. – Она улыбается, и как лента алая губы твои, неужели ты не дотронешься меня, не обнимешь меня, как это принято у подруг твоих – обнять, поцеловать в щёку, я прошёл семь градусов по широте и бог знает сколько по долготе и не заслужил этого… но я отсюда так просто не уйду.

«Скорый поезд номер… сообщением Москва – Сергач будет отправляться с четвёртого пути»… Это мой поезд.

– Прощай, прощай, а разойтись нет мочи! Так и твердить бы век: «Спокойной ночи»… – Ты улыбаешься и дышишь мне в плечо, и как лента алая губы твои, и в дыхании твоём запах всех дорог, которыми я шёл к тебе, и ещё пройду… эти книжки, это снова цитата, но откуда – какая разница, про меня нет книжек, и ты не прочтёшь мыслей моих, и не предскажешь меня. Звёзды встали на исходную позицию, и солнце встало там, где эклиптика пересекает небесный экватор. На самое начало.

Фил взял её за плечи, и резко дёрнул, и притянул к себе, она натянутая струна, но недвижная, и он притянул её к себе, и она обняла его – да, так у подруг её принято прощаться, голова вправо, так целуют в щеку, он наклонился, и голова влево, а не вправо, как ждешь ты, и губы наши сомкнулись. Как лента алая губы твои, и у них алый вкус, я сожму их своими, и ты ответишь мне, и отвечаешь, потому что не можешь не ответить, и я победил, и ты побеждена, и я целую самого себя, потому что ты – это тоже я, и я – имя твоё, Адам дал тебе моё имя, и мы одно целое.

Она закрыла глаза, и фонари бликовали в линзах очков, но Фил не закрывал глаз, и видел краску, залившую её, точно её ошпарили перегретым паром, но спасательный круг часов пошёл ко дну, набрал воды, и пошёл ко дну, настала весна, и…

Она отскочила, и я тоже, и оба дышим, тяжело, как после марафона, и смотрим в пол, и не смотрим друг на друга, и наши макушки соприкасаются. Я вижу вокзальные часы, я вижу поезд на четвёртом пути, а тебя не вижу, но держу тебя за плечи, и ты моя. Здесь, где нет нашего города, нет нашей школы, твоей музыкалки и моих карт и обсерваций, ничего нет, только я и ты, и вокруг столько людей, что никто никогда не увидит здесь нас.

– Я люблю тебя, я с первого взгляда тебя люблю. – Он оттолкнул её и чуть не упал сам, и бегом, бегом, прыжками, в дверь, в коричневую полутьму зала ожидания, и по первой же лестнице вверх, не важно куда. И она бежала – я видел это краем глаза – в другую сторону. Он отдышался, и с половины пролёта соскочил вниз, и снова выбежал на перрон, милицейскому наряду почти в объятия, но те говорили о своём и не видели его, и её на перроне не было, точно её вообще никогда не было.

Валентина Алексеевна проснулась, как только Фил подошёл к ним ко всем ближе, кашлянула и всех разбудила – ну, теперь пора, до поезда четырнадцать минут.

– Филипп, ты где был?

– Я… в туалет ходил.

– На что? У меня же деньги, туалет платный!

– Да с меня никто не спрашивал…

– Так, встаём, встаём ребята, мы уже опаздываем.

Они шли вдоль перрона, вдоль состава по высокой платформе. Платформа высокая, вот состав, зелёные вагоны, в открытых дверях – проводницы в чёрной форме. Из патрубков на крышах поднимаются торфяные дымки, а в окнах жёлтый свет, и казённый уют пустых полок. Их четверо и учитель географии, людей, знающих, что такое направление, – четверо, но они идут строем, слепые и связанные, и Провидение видит их и ведёт, четвёртый вагон, там светло