вижу, какой у тебя средний балл, вижу, вижу музыкалку, тени каких-то занюханных драмкружков, пыль библиотек, я вижу, всё вижу. Впрочем, выясним ещё, какая твоя кровь на вкус. Хотят и здешние побороться – поборемся, чего уж. Он всё потерял, по своей вине потерял, он её потерял, куда дальше? Он не дастся живым; я выживу, я обязательно выживу.

Татьяна Васильевна под занавес зачем-то провела перекличку. Тридцать четыре человека, это вместе со мной. Да, вместе, он теперь за другую команду. Фил всех не запомнил, да и не мог, только двух – этого цыганёнка, Татарчуков была его фамилия, и подозрительную отличницу с третьего ряда. Таня Беляева. Итак, она звалась Татьяна. Да хоть Акулина, лишь бы… А что «лишь бы»?

Беда пришла, откуда не ждали. Фил подозревал, что какой-нибудь гоп-Табаки да проявит к нему интерес и донесёт своему Шерхану, поэтому попытался после классного часа улизнуть побыстрее. Но Шерхан пришёл к нему сам. Тот самый, примажоренный. Не толстый, с худым, но плосконосым лицом и какой-то массивный и объёмный. Много его было.

– Так ты с третьей, значит? – Он не протягивал рук, не зажимал в углу; я сам лёг спиной на стену, и ноги в коленях согнулись нехорошо.

– С третьей. Теперь с вашей.

Главное – не дрожать. Её больше нет рядом, терять нечего. Я выживу, я обязательно выживу, но если убьют, как это сделать?

– А ты, часом, не чёрт? – Он похлопывал пальцами, как челюстями, как бы собираясь перекидывать чётки, которых там не было.

– А есть подозрения?

– Нет, ну ты же чёрт!..

– Ну докажи. – Я ведь знал эту софистику. В третьей она была посложнее, но не намного.

Тот осклабился:

– А что тут доказывать. Чёрт – он и есть чёрт…

– Тебе надо, ты и доказывай. Как теорему.

– Ты же псих, да? В больничке лежал?

– Ну, псих так псих.

Плечом дёрнул нервно, и вдоль по коридору, а тот, кажется, за ним, но я не оборачивался. Потом наперерез выскочил тот цыганёнок, Татарчуков, и принялся что-то громко, но невнятно ему втолковывать, и смог я уйти, даже не ускоряя шага – это было бы непростительно. Тут вообще ничего было не простительно, это чувствую. Но он был немного собой доволен – ничего непоправимого не случилось. Пока не случилось.

Он шёл до дома – своего – не своего – нового дома, и перекидывал слова в голове, как те несуществующие чётки. Он всё равно без неё не выживет, как, поднявшись за семь тысяч, без воздуха не выживают, он не сдался совсем без боя, не дал положить себя под пресс, продлил свою агонию. Это хорошо? Если тебя нет рядом, зачем продлевать агонию, не лучше ли было пойти в атаку сразу, и пусть меня бы забили до смерти. Но плохо ведь то, что не забьют до смерти, будут мучить, покуда задора хватит, а у этой публики задора надолго хватит.

Фил шёл недомой, потому что домой было где-то нигде, переходил через Песчаный проезд и чуть не попал под машину. Баклажановая «семёрка» выкатывалась со двора бесшумно, видно, на нейтрали, и завизжала тормозами так пронзительно, что Фил скакнул прямо на неё, и та толкнула его крылом в бедро.

– Ты куда лезешь? Слепошарый, что ли? – Из окна орали, но тормоза визжали громче, Фил не испугался.

Он руками попятился назад, вытащил ногу из колёсной арки, отскочил. Ему ещё что-то кричали вслед, но он встал на ноги, и удивительным для себя самого спокойствием отряхнулся, и пошёл во двор, хотя ему надо было в другой двор. Только бы не побежать, хотя здесь-то какая разница, это не школа, здесь травить точно не будут. Но Фил не мог, не чувствовал в себе сил бежать, поэтому не бежал.

Дедушка сидел на своём обычном месте, в кресле напротив балконной двери, ещё с зимы запечатанной, свалив ноги на батарею. Он не читал какую-то книгу, только тискал и мял её листы, и на Фила не обращал никакого внимания.

– Я дома. – Фил помялся у порога, ожидая, что его заметят, коротал время, аккуратнее уставляя портфель в угол.

– Хорошо, – дед кивнул и снова зашуршал жухлыми страницами. – Поешь, если хочешь, если там есть что…

Фил пошёл на кухню, и дедов голос его догонял:

– Родители твои могли бы и продуктов привезти, как обещали. Вот знают же они, кто я, почему я должен в магазин ходить? Потом сходишь…

И потянулись дни. Неведомая алхимическая сила медленно, но верно выплавляла из алюминиевых облаков свинцовый свод, тяжёлый и мокрый. Ветер реки с каждым днём становился злее, острее, накатывал и душил порывами, норовя сбить с ног, звонко ударялся в горы, пронзительно свистел в щелях между панелями, на лестничных площадках, так что можно было подумать, что ураган пляшет прямо за входной дверью, стучится в неё. Дворники мели битый асфальт, зажгли листья, и тяжелый, пряный, резиновый дым потянулся из кварталов на улицы. Над каналом назревал густой, тяжёлый пар, всё гуще, всё тяжелее; ТЭЦ выдыхала дым всеми своими горлами с бесшумной силой, и канал парил ещё сильнее, и дым и пар стелились по склону гор или над улицами. По Канальской ездили машины, по Передовой, Береговой и Песчаному проезду реже ездили машины; по грузовому обходу из туннеля, по виадуку, по высокой насыпи, через мост на Мареево–1 уходили изредка тяжёлые поезда, угрохатывали на север днём, но чаще ночью, и Фил видел их идущими в одну сторону. За хребет, в Жостерово, они никогда не возвращались.

Город никогда не спал, жил под светом, днём под солнцем, ночью под фонарями, и никогда не спал. По ночам из окна было видно, как за рекой, в промзоне, горят огни заводов и перевалочной станции, топовые огни кораблей у ведомственных причалов, у Угольного буяна и ниже, огни кораблей, на которые Филу никогда не было суждено ступить, потому что ему надо было спать, а утром – идти в школу. Он хотел никогда не спать, но он не мог не спать.

В школе весь мир был – картофельное поле. Полкласса, больше даже, пропускали уроки, ездили копать картошку. У Фила не было дачи, ему некуда было ездить, и он не пропускал уроков, понемногу набирая своё. Он думал ещё, что она где-то там на своей даче тоже должна копать картошку… А ведь Фил так ни разу и не съездил туда. И, выбрав погожее воскресенье, третье от начала первого года без неё, он решил съездить. Он не знал адреса