Я приподнял руки, посмотрел — да, я по-прежнему молод. Лицо ощупывать не стал, выглядело бы это глупо.

— Пульс у вас высокий, — он бросил взгляд на аппарат, который стоял рядом с моей кроватью.

— А где я нахожусь? Это лазарет СИЗО?

— Ну, нет, конечно, — хмыкнул он с долей презрения. — Вы в палате интенсивной терапии. В городской больнице.

— И сколько я так провалялся?

— Неделю. Потеряли сознание.

— А как же меня сюда перевели из СИЗО?

— Там бы вам не могли обеспечить такой уход, — с какой-то снисходительной улыбкой объяснил врач. — Вы бы там просто умерли. А мы сделали все, что могли. И вот результат — вернулись к жизни. Только нам пришлось состричь вам волосы. Была большая гематома на голове, думали понадобится трепанация черепа. Но к счастью, обошлось.

— Ну, это хорошо. В тюрьме обривать не будут, — усмехнулся я.

— В тюрьме? — мужчина почему-то как-то странно посмотрел на меня, похлопал по руке, и добавил: — Голодны? Поесть хотите? Будем пока немного. Все-таки всю неделю мы вводили вам только глюкозу.

— Да, хочу. Очень.

— Хорошо.

Он вышел вместе с медсестрой, что-то ей объясняя на ходу рокочущим баритоном, а я откинулся на подушки, повернул голову, увидел, что окно закрыто шторами, но без решётки. И это так обрадовало меня, что отступило на задний план и боль в груди, и в ногах. Видно, побили меня эти бычары здорово, просто в азарте я этого не ощутил.

На металлической тележке привезли кастрюльку, из которой немолодая раздатчица налила бульона в глубокую суповую тарелку из фарфора, поставила на подкатной столик, рядом стакан с чаем, несколько кусочков белого подсушенного хлеба. Когда она ушла, я схватил ложку и жадно выхлебал всю душистую жидкость подчистую, заедая хлебом. Откинулся на подушки и прикрыл глаза, ощущая, как энергия вливается в каждую клеточку моего ожившего тела. И даже мысль о том, что после этого больничного рая придётся вернуться в пространство, ограниченное решётками, где каждый охранник, конвоир, медсестра может меня унизить, как какого-то недочеловека, не пугала меня.

Наверно, я задремал, потому что, когда хлопнула дверь и вошла медсестра в сопровождении высокого, статного мужчины в темных брюках и голубом твидовом пиджаке, не сразу смог осознать это.

Мужчина выложил на столик объёмистый чемодан, присел рядом и представился, показав развёрнутый пропуск:

— Родионов Дмитрий Дмитриевич. Следователь прокуратуры.

— Следователь? Новый? Но я не делал отвода старого.

— И не надо было этого делать, — усмехнулся он, изучая меня цепким взглядом умных, серых глаз. — Как вы себя чувствуете?

— Прекрасно. Готов вернуться в СИЗО прямо сейчас, — шутливо отрапортовал я. — Вон голову мне уже обрили, — я дотронулся до бинтов, которыми щедро обмотали мою бритую башку. — Когда меня определят в тюрьму, не придётся парикмахерам тратить на меня время. И вши не заведутся.

Родионов вдруг как-то странно усмехнулся, покачал головой:

— Так уж готовы? Нет, Олег Николаевич, возвращаться вам не придётся. Почитайте.

Он вернулся к столу, открыл чемодан. И передал мне бумагу. Я прочёл лишь первые строчки и у меня вновь закружилась голова. Я закрыл лицо ладонью, глаза стали щипать от слез, горячая капля скатилась все-таки по щеке.

И Родионов понял мои чувства. Он сказал:

— Все обвинения с вас сняты. Так что после больницы, как придёте в себя, можете сразу отправляться домой. Возвращаться к работе.

— Нет. Это вряд ли. Я потерял все. Стал зэком, изгоем для всех.

— Ну что вы такое говорите? — и его искреннее удивление поразило меня. — Перед законом вы абсолютно чисты.

— А Снегирёв?

— Он арестован. Сейчас идёт прокурорская проверка всех его дел. Знаете, что мы нашли у Снегирёва в погребе на его даче?

— Золотые николаевские червонцы в трёхлитровой банке?

Родионов коротко рассмеялся.

— Нет. Лучше. Мы нашли под мешками с картошкой в массивном сейфе огромное количество аудиозаписей, из которых стало ясно, как он подтасовывал улики. И в вашем деле, в частности. И главное, для кого.

— Поверить не могу, — выдохнул я, положив бумагу рядом, не выпуская из рук, словно боялся потерять билет в рай. — Ну, а Кравцов? Он признался, что Снегирёв его подговорил оболгать меня?

— Нет. Когда сокамерники узнали, что он оклеветал вас по указанию следователя, Кравцова задушили и повесили в камере. Но осталась запись его разговора со Снегирёвым, где тот даёт ему подробные инструкции, что говорить. И вот, что ещё. В нескольких аудиозаписях звучит ваше имя. Мы не смогли идентифицировать голоса заказчиков, так что, если вы не сильно утомились, я бы хотел дать вам их прослушать. Вы смогли бы нам помочь?

Я поверить не мог, следователь невероятно вежливо просил меня помочь узнать, кто были те мерзавцы, которые хотели уничтожить меня руками Снегирёва. Да я сам жаждал этого!

Родионов вынул из чемодана портативный катушечный магнитофон. Выставил его на подкатной столик. И поставил на него первую запись.

— Для этой записи, — объяснил он. — Вам не нужно узнавать голос того, с кем говорит Снегирёв, мы и так это знаем. Просто, это запись… — он помолчал, словно подбирал слова. — Интересная.

Он нажал кнопку, плёнка закрутилась, и я услышал незнакомый голос, грубый, прокуренный и явно принадлежающий какому-то зэку.

'— Не финти, начальник, ты нас не предупредил, шо за фраер.

— Что за наезд? Ты забурел Багор? — послышался отрывистый, явно недовольный голос Снегирёва. — Тебе было дано указание вальнуть его. А твои бугаи не справились.

— Ты балакал, он простой учитель, лох, а он моих пацанов, как котят раскидал.

— Раскидал, раскидал. Зажрались твои пацаны, форму потеряли.

— Не надо так, начальник. Я этого не люблю. Мы сейчас маляву получили, что он не простой учитель, а десантура. Если бы ты сразу нам об этом сказал…

— То ты лавэ больше просил? Ты и так уже получил своё.

— Я своё получил, когда тебе, гниде, душу продал. И теперь буду перед блатными ответ держать. А пацан этот правильный. Не то, что ты, мразь. И трогать мы его не будем. Ищи себе других шерстяных…'

Родионов нажал кнопку, и плёнка остановилась.

— Я думаю, вы поняли, Олег Николаевич, о ком шла речь.

— Да понял. Поэтому они меня не убили. Хотя странно. Ведь Снегирёв