Дверь раскрылась, вошёл охранник, мрачный мужик в форме и буркнул:

— Что случилось, Багор?

— Новенькому плохо, — выдал амбал, что вызвало у меня приступ невероятного изумления. — Отведи в лазарет.

Охранник кивнул мне, чтобы я вышел. И я поплёлся к двери. Когда оказался в коридоре, я сделал пару шагов, но голова закружилась, потемнело в глазах, и меня словно закрутило на карусели, стало тошнить. И я отключился.

Странно, почему я здесь? Прихожая, обычная, на стене телефон. Я подошёл к туалетному столику, над которым висел аппарат, снял трубку. Но ничего не услышал. Ни одного звука. Телефон отключили? Взглянул в зеркало, что висело над столиком, и отшатнулся, увидев седого сгорбленного старика. Я опять вернулся в своё будущее?

И тут дверь в большую комнату отворилась. И оттуда вышла Людка. Но выглядела она совсем молодой, в том возрасте, в каком я застал ее, когда вернулся в молодость. В ярко-синем халате с вышитыми золотым шитьём драконами.

— Тебя же убили, — проговорил я, и даже не узнал своего голоса, таким он стал надтреснутым, сиплым.

— Убили, — эхом ответила она.

Прошла за моей спиной, словно тень.

— Пойдём позавтракаем, — предложила она.

— Я не хочу есть.

— Здесь никто не хочет есть. Но надо что-то делать. Как обычно. Идём.

Развернувшись, она направилась по коридору дальше, пропала за углом. Ощутил запах включённой газовой конфорке. Загремела посуда, чайник. И я последовал за ней, оказался на кухне. В окно светило солнце, неяркое, небо будто затянуто грязно-белым полотном. Я подошёл ближе, открыл створку и вновь увидел там тьму, она то становилась совершенно спокойной, то начинала бурлить, волноваться, вырастал пузырь, с которого словно стекала вода, он лопался, из него на мгновение высовывалась узкая плоская пасть с острыми зубами. И вновь все становилось тихим и спокойным.

Я прикрыл створку, чтобы не видеть этого ужаса, пусть будет иллюзия реальности. Там во дворе ребятня играла в хоккей в коробке, со стенками, выкрашенными зелёной краской. Снег не сошёл полностью, и пацаны съезжали на санках с грязно-белых горок. По тротуарам куда-то спешили прохожие — женщины, мужчины, старушки. Я присел за стол и спросил:

— Люда, если ты умерла, почему ты не в раю, или ещё где-нибудь. В лучшем месте, чем это?

— Не знаю, — отозвалась она. — Может быть, это чистилище. А может быть мы все оказываемся после смерти в таком месте.

Она приготовила яичницу, сделала несколько бутербродов с колбасой, сыром, достала шпроты, вытащила на маленькую тарелочку несколько золотистых безголовых рыбок. Выставила передо мной фарфоровые тарелки.

— Ешь, — сказала она.

Я ощутил комок в горле. Мысль о том, что мы оба мертвы, странным образом не мучила меня, не вызывала ужаса. Наверно, когда я потерял сознание в коридоре, а лазарете СИЗО не нашлось возможности поддержать мою жизнь, как это сделали в Берлине. И я просто умер. И моё сознание перенесли сюда, потому что тело моё уничтожено. Почему меня не перенесли в подводный город? Я бы сейчас обменял это жуткое место, лишь напоминавшее мою квартиру, на прекрасную жизнь среди красоток и статных мужчин.

Я откусил кусочек бутерброда, стал жевать, но не ощутил вкуса, проглотил, будто это кусок картона. Положил рыбку на кусок хлеба и попытался опять съесть и опять — ничего. Безвкусное пустое существование — это хуже смерти, это хуже адского котла. Вечная пустота.

— Люда, у тебя действительно были большие накопления? — я вспомнил тот корыстный мотив, о котором говорил Снегирёв.

— Да, были, — отозвалась она.

— Так почему ты не купила кооперативную квартиру?

Она не усмехнулась, не улыбнулась, маска равнодушия ко всему.

— Чтобы вступить в кооператив, нужно было доказать, что деньги заработанные. Ты же понимаешь, что я получала не такую уж большую зарплату, чтобы скопить несколько десятков тысяч. Я тратила их на себя. И на тебя.

— А ты меня вообще когда-то любила?

— Любила, — эхом отозвалась она опять.

И я не смог понять, задаёт она вопрос, или отвечает утвердительно. И вот теперь я заперт в этом месте, вместе с призраком убитой жены. И за что мне такое наказание? Я не мог этого понять. И на душе возникала горечь, досада. Когда меня арестовали, я мог попасть в тюрьму, в камеру, но у меня имелся шанс выйти на свободу. А здесь его нет. Ничего нет.

И теперь даже любовь к Марине не сможет вернуть моё сознание обратно в молодое тело. Потому что она исчезла из моей жизни. Сбежала с Борисом, или скрывается от тех, кто может надавить на ее отца. В том положении, что я оказался, не смог бы ей ничем помочь.

После завтрака Люда собрала всю посуду, вымыла и ушла в свою комнату. А я остался совсем один, наедине со своими мыслями. Прикрыл глаза, вновь и вновь возвращаясь к событиям прошлого, начиная с того проклятого момента, когда Пётр, мой друг, предложил мне обратиться в эту контору «Второй шанс». Вот здесь, на этом самом месте это все и происходило. Он сидел тут, напротив меня, пил из стопки «Столичную» и мы разговаривал о том, как бы я хотел вернуться в свою молодость и вновь гонять на мотоцикле. Теперь, видимо, и крутой спорткар и мотоцикл отправятся назад в ГДР.

Черт возьми, но как же мне хотелось прокатиться по Москве на шикарном красном спорткаре! И мне почудилось, будто я слышу нарастающий рёв машины. И руки машинально сжались, ощутив обод руля. И я открыл глаза и увидел, что лежу уже на кровати, в палате. Приподнявшись, заметил на столике пикающий аппарат, где бежали графики с цифрами — давления, пульса. Это мало походило на лазарет СИЗО. Скорее на одиночную палату в хорошей клинике.

И рядом дремала в белом халате женщина. Услышав, как я двинулся, она подняла голову и уставилась на меня, замерла, глаза стали как блюдца, приоткрылся рот. Потом вскочили и скрылась за дверью с такой прытью, словно бежала от стаи волков.

Но буквально через пару минут вернулась, вместе с мужчиной в белом халате, шапочке, старомодном пенсне, над верхней губой — седая щёточка усов.

Он отодвинул стул, на котором раньше сидела медсестра, присел, взял меня за руку, бросил взгляд на большой циферблат у него на руке.

— Как вы себя чувствуете, Олег Николаевич? — поинтересовался он.

— Нормально, — произнёс я, и мой