И мне придется рассказать им все, что я собираюсь делать. Сыграть в открытую, потому что без их помощи я не справлюсь.

— Ну? — спросил Анастазия, наливая себе еще. — Зачем собрались? Не просто же выпить?

— Не просто выпить, — ответил я, прикуривая новую сигарету от окурка. Все больше и больше курю. Все, на что хватило воли — это перейти на сигареты с фильтром. А надо бросать, на самом деле, иначе это для меня плохо кончится. — В первую очередь, я хочу спросить. Как у вас дела, джентльмены?

Они помолчали немного, а я махнул сигаретой в воздухе, и сказал:

— Лучше, чем месяц назад, до того, как началась война? Или хуже?

— Да хуже, конечно, — за всех проговорил Лански. — Но сильнее всего меня бесит то, что мы теряем время. Банки требуют обратно займы, готовы забирать имущество у людей. Мы могли бы выкупать его, и скупить чуть ли не половину Нью-Йорка. А вместо этого мне приходится ходить с пушкой и оглядываться на каждый шорох.

Ну да, Лански, как всегда, пекся о деньгах. В этом ничего удивительного. Но он прав, собственно говоря: главное, чем мы должны заниматься, и ради чего мы связали жизнь с организованной преступностью — это деньги.

— Проблемы, конечно, есть, — сказал Скьяво. — С этими точками, которые забрали… Приходится держать там охрану.

— Клиенты уходят. И продажи алкоголя упали. У всех ведь так? — спросил Костелло.

Парни кивнули. Не факт, что продажи упали именно из-за войны, а у меня они так вообще, наоборот, выросли благодаря новому продукту, но я собирался промолчать. Потому что мне надо было убедить их, что дела идут плохо.

— Только Лаки и Фрэнк теряют пятнадцать-двадцать тысяч в месяц, — проговорил Лански. Ну да, он ведь вел бухгалтерию не только для меня, но и для Костелло, они были друзьями. — Это без учета того, что могли бы зарабатывать, если бы не война.

— То есть, от войны плохо всем? — спросил я, затянулся и задал следующий вопрос, который должен был стать ключевым. — А ради чего мы воюем?

Они переглянулись. Ну да, подозреваю, что с этой точки зрения ситуацию пока что никто не рассматривал. Дело не то чтобы в зашоренности мышления, а в привычке подчиняться строгой мафиозной иерархии.

— Ради Массерии, — неожиданно для меня первым высказался Терранова. — Это его война, на самом-то деле, не наша.

— Он не хочет отдавать титул босса всех боссов, — сказал Анастазия. — Как по мне, так от него больше проблем, чем пользы. Да и доля, которую он берет… С кем-нибудь поумнее и менее жадным у руля мы могли бы поднимать гораздо больше. Да и войны бы не было.

Так, для этого разговора пока было рановато, но главную мысль они уже сказали.

— Это его война, — подтвердил я. — Не наша, а его. И он начал, когда приказал мне убить Рейну. И продолжает ее, потому что остановиться ему уже никто не даст. Даже если мы уговорим его понизиться до капо, даже до солдата — Маранцано нужна его голова.

— Ага, уговоришь его, — хмыкнул Анастазия.

— Мы ведем войну за него, и платим за это своими деньгами и своими людьми. Парни, а давайте зададим себе один вопрос. Оно нам надо? Вот лично нам оно надо или нет?

— Чарли, — сказал Костелло. — Ты ведь к чему-то ведешь. Давай без прелюдий.

Он-то как раз прекрасно знал, к чему я веду, но решил сыграть свою роль так, будто нет. Будто это будет свежее предложение для него самого. Хитрый калабрийский лис.

А все семь пар глаз уставились на меня, они ждали.

— Массерия должен уйти, — сказал я ключевое. — И тогда война закончится.

Анастазия улыбнулся, и Багси тоже. Они-то знали, и ждали этого. А вот остальные молчали. Слово «уйти» в нашем мире могло значить только одно.

— Чарли, — заговорил Терранова голосом, в котором отчетливо чувствовалось напряжение. — Ты предлагаешь убить босса?

— Я предлагаю закончить войну, — я затушил сигарету в пепельнице, взял бокал и принялся вращать его между ладонями. Сам не знаю, почему — тело само такой жест сделало. — Массерия не пойдет на перемирие. Маранцано тоже, пока Массерия жив. Единственный способ остановить это кровопролитие — это устранить причину. А причина — это Джо-босс, который спрятался, залег на дно, а от нас требует воевать. Терять деньги и лить кровь своих людей.

Снова тишина. Оставалось только ждать, кто из них отреагирует на это первым.

— Допустим, — неожиданно для меня первым заговорил Скьяво. — Допустим Массерия ушел. Что дальше? Кто станет боссом?

— Я, — ответил я. — Если вы меня поддержите.

— А Маранцано? — спросил Скьяво. — Он просто так отстанет?

— Он отстанет, если я признаю его боссом всех боссов и соглашусь засылать ему долю, — сказал я. — Двадцать процентов, столько он берет с Профачи, Скализе и Рейны. Я договорюсь с ним. Заключим перемирие, разделим территорию. Ему не нужна эта война, ему нужна голова Массерии и титул. Если мы принесем ему их, он успокоится.

— Ты так говоришь, будто с ним уже говорил… — проговорил Терранова.

Я помедлил секунду. Придется признаться ведь. И если я скажу им, что уже общался с Маранцано, они могут воспринять это как предательство. Только вот врать я им не могу, они должны знать все. Потому что я сейчас сам подбиваю их на предательство. Пусть и пытаюсь выставить это так, что мы никого не предаем, а просто убираем помеху на пути к нашей спокойной жизни.

— Да, — сказал я. — Я с ним говорил, еще полтора месяца назад. Я предложил ему сделку: Массерия… уходит. Я становлюсь боссом, и мы заключаем мир. Он согласился.

Терранова побледнел, Реджинелли присвистнул. Скьяво посмотрел на меня, и я увидел, как на его скулах набухли желваки.

— Ты работал на Маранцано все это время? — спросил он.

— Нет, — я покачал головой. — Я работал на себя, и на вас. Подумайте, парни, и скажите честно: кто из вас хочет продолжать эту войну? Кто хочет терять деньги и людей ради человека, который спрятался, переложив свои обязанности на идиота, не способного ни одного вопроса решить?

— Хорошо… — проговорил Анастазия. — Ты хочешь убрать его, мы это поняли. Я согласен.

— Я тоже, — проговорил Костелло вторым. — Массерия застрял в прошлом, он нам не нужен.

— Остальные?

Парни переглянулись.

— Джентльмены, давайте будем реалистами. Чарли прав, война нас разоряет, Массерия ее не остановит. Маранцано тоже, пока Джо-босс жив. Кто-то должен принять решение. Мы должны принять это решение. Вопрос один: готовы мы или нет.

— Да давно пора, — сказал Анастазия. — Я давно готов, только и жду, когда кто-нибудь