— Ну что ты, — выговорил он негромко, в платок. — Что ты, мама. Приехал вот.

Слова вышли не его — не воронинские, сухие, считанные. Они вышли откуда-то, чего он за собой не знал; так, наверное, сказал бы тот, настоящий, если б дошёл. Он сам удивился им и не стал поправлять.

* * *

Изба была не изба — угол чужого дома, отгороженный для подселённых дощатой переборкой, не доходящей до потолка. За переборкой жили хозяева, слышно было, как там укладываются, гремят чугунком; а на этой половине помещалось всё, что осталось у семьи машиниста от Бежицы, от дома, от прежнего: лавка, стол, две железные койки, печь, на которой грелся чугун, фанерный сундучок, тот самый, обвязанный верёвкой, — таких он видел сотни, по всем теплушкам на восток. На гвозде висели ходики с гирькой. На стене, над койкой, в рамке без стекла — фотография: семья, ещё та, бежицкая, целая, при отце в железнодорожной фуражке. Воронин не дал себе разглядывать её в упор. Он и так знал, что увидит на ней то лицо, которое донашивает.

Анна Степановна, отплакав в дверях, разом засуетилась — будто стыдясь слёз, наверстывая. Захлопотала у печи, загремела, полезла за занавеску, где у неё держалось то немногое, что держалось.

— Раздевайся, раздевайся, сынок, чего стоишь. Промёрз весь. Ой, да худой-то какой стал, одни глаза. Танюшка! — крикнула она за переборку, и голос сорвался на высокое, бабье, торжествующее. — Танюшка, Андрюша, вставайте, брат приехал! Сергей приехал!

За переборкой обвалилось что-то, ойкнул сонный молодой голос, зашлёпали босые ноги — и в проём, придерживая на груди наброшенную кофту, выскочила девочка-подросток, тонкая, в одной рубашке до пят, и встала, и уставилась на него огромными со сна глазами.

И через плечо её свесилась коса.

Светлая, в руку толщиной, заплетённая на ночь неплотно, она лежала у девочки на груди, и Воронин смотрел на неё и не мог отвести глаз. Это была она — та самая, выдуманная им из ничего, дописанная чужой девочке на украденном листе прошлой осенью: «Косу пусть не режет, я вернусь — проверю». Он написал это, заполняя пустое место в письме, чтобы строка не пустовала, не думая ни секунды, что где-то есть живая девочка с живой косой. А девочка была. И коса была. И она не срезала её — потому что братка наказал. Выдумка стояла перед ним во плоти, в одной рубашке, дрожа спросонок, и не знала, что она выдумка.

— Танька. — Голос у него сел.

Она кинулась к нему, как кидаются дети, — без разбора, головой вперёд, — и он подхватил её, тонкую, лёгкую, и она обхватила его за шею и засмеялась, и заплакала тут же, и забормотала что-то быстрое, захлёбистое, прижавшись щекой: что ждали, что мамка все письма перечитывает, что она знала, она говорила, что приедет. Он держал её, тёплую, и поверх косы — той самой косы — встретился глазами с парнем, вышедшим следом.

Андрей вытянулся за этот год, обогнал, видно, сам себя: руки-ноги ещё подростковые, а в плечах уже мужик, и в лице упрямая, ранняя жёсткость тех, кого война застала в шестнадцать и кто рвётся доказать, что не мал. Он не кинулся. Постоял в дверях, набычась, разглядывая старшего брата с той ревнивой пристальностью, с какой младший меряется с тем, на кого равнялся всю жизнь. Потом подошёл, и они обнялись — коротко, по-мужски, хлопнув друг друга по спине, — и Воронин ощутил, какие у парня жёсткие, нетерпеливые плечи.

— Здоров, — сказал Андрей ломким баском, отстраняясь, и тут же, чтобы не выдать, как рад, нахмурился ещё больше: — А мы думали, не пустят тебя. Война же.

— Отпустили, — отозвался Воронин. — На малость. Дай погляжу на тебя. Вырос-то.

— Я на завод хочу, — выпалил парень сразу, в лоб, будто всё это время копил и держал именно для брата, единственного, кто поймёт. — К станку берут с шестнадцати, я узнавал. А мамка не пускает. Ты ей скажи. Тебя послушает.

— Андрюшка! — ахнула от печи мать. — Брат с дороги, а ты!

— Скажу, — обронил Воронин, не обещая. — Сядем — поговорим.

* * *

Сели за стол. Анна Степановна выставила всё, что было, и Воронин, привычный за зиму к чужой нужде, видел и то, что было, и то, чего не было, и сколько это «всё» им стоило. Картошка в мундире, дымящаяся, разваренная. Хлеб — пайковый, сырой, тяжёлый, нарезанный бережно, тонко. Соль в тряпице. Кипяток в жестяных кружках, заваренный чем-то травяным взамен чая. И, отдельно, на блюдце, как драгоценность, — несколько кусков сахару, выставленных ради гостя, ради сына, и он понял, что это и есть праздник, весь, какой они могли собрать, и что сахар этот откладывался, верно, не одну неделю, по карточке, по крошке.

Он развязал вещмешок. Выложил на стол то, что вёз, — что сумел добыть, не объясняя где: банку свиной тушёнки с гладкой типографской наклейкой, шмат сала в чистой тряпице, кулёк настоящего колотого сахара, пачку чая, мыло. Военный паёк и то, что выменял и выпросил под дорогу. Скудно по столичным меркам, по фронтовым — пустяк; а тут, на этом столе, за этой переборкой, оно легло богатством, и мать всплеснула руками и заругалась было — куда, зачем, самому надо, — и осеклась, и быстро убрала со стола сахар, свой, бережёный, обратно за занавеску — назад, в запас, потому что гость привёз свой. Про их зиму это сказало больше, чем всё, что она успела наговорить.

Ели. Таня жалась к нему боком, не отлипая, и всё трогала рукав, и обшлаг, и петлицу на нём — тёмную, с тремя эмалевыми кубарями, — трогала, дивясь, что командир, что брат большой стал начальник.

— А ты теперь кто? — спросила она. — Главный?

— Старший лейтенант. — Он накрыл её палец своим. — Не главный. Над малыми людьми старший.

— А это что? — Палец её лёг на кубарь в петлице.

— Знак такой. Что командир.

— А когда полковником будешь?

— Танька, — буркнул Андрей, — дура. Туда годами растут.

Воронин дрогнул углом рта и не поправил никого. Сидел в тепле, ел разваренную картошку, слушал, как девочка тараторит, как парень встревает, как Анна Степановна, не присаживаясь, всё подкладывает ему, всё подливает и не сводит с него глаз. Руки его