осевший, обжитой, вросший в быт. Эвакуация набила его сверх меры. Заводы, переехавшие за тысячи вёрст, ютились в чужих стенах, в гаражах, в недостроях; люди — в уплотнённых квартирах, в бараках, в землянках на окраинах. На улицах толклись очереди, военные, эвакуированные с южным и западным говором вперемешку с местным. Воронин вышел с вокзала в ранние сумерки. Мороз был не московский — резче, степной, с ветром. Он пошёл на эвакопункт, благо тот стоял при вокзале, за справкой.

Справку дали скоро. Тут он был уже не пассажир в хвосте. Хватило показать в окошко документы, назвать депо и фамилию. Усталая женщина за барьером порылась в картотеке эвакуированных и выписала на клочке адрес: дальняя улица у депо, как и в письме, дом, квартира — угол, подселение, у кого. Он взял клочок, сложил, спрятал. Адрес. Тот самый, что он полгода назад вывел на треугольнике, заранее зная, что письмо по нему не пойдёт. А оно вон куда дошло. И вот он стоит с этим адресом в руке, в чужом городе за Волгой, и до людей, к которым ехал четверо суток и полтора месяца, осталось версты три по тёмным улицам.

Он пошёл пешком. Расспрашивал редких прохожих, сворачивал, плутал в незнакомых, занесённых снегом улицах окраины. Фонарей тут не было вовсе. Светили из-за ставен скупые щёлки, и под ногами скрипел сухой степной снег. Депо он угадал издали — по запаху, по звуку. Пахло углём и паром, лязгало, шипело, перекликались составы, и над путями стояло знакомое всякому железнодорожному человеку зарево топок. Где-то там, при этих паровозах, был сейчас, может, и отец. Иван Михайлович, машинист, которого и в эвакуации не оставили без паровоза. Воронин прошёл вдоль глухого забора депо. Свернул, как указали, в кривую улочку низких домов. И стал считать номера при свете, что падал из подслеповатых окон на снег.

Дом он нашёл. Низкий, в три окна, чужой, подселённый; в среднем окне за ситцевой занавеской горел жёлтый свет, и по занавеске двигалась тень — кто-то ходил там, жил, был дома. Воронин остановился у калитки, в темноте, на сухом скрипучем снегу — там, куда из окна ещё не доставал свет, — и стоял.

За этой занавеской, в трёх шагах, были они. Мать, что писала «сыночек родный». Девочка, не срезавшая косу по его наказу. Может, и отец, вернувшийся с паровозов греться. Семья, которую он дописал из ничего и присвоил, — настоящая, тёплая, живая, за тонким ситцем. Между ним и ею стояла калитка, двор, дверь да его собственная заминка. Толкни, пройди, постучи — и впустят в тепло, которого ему не положено, и станет он в нём сыном, братом, своим. Самозванцем у чужого огня.

За этой дверью кончалась бумага и начинались глаза. И в этих глазах он через минуту должен был стать тем, кем стал на листке, — или не стать; и не было на этот раз ни справки, ни даты, ни сводки, по которой считают наперёд. Ветер тянул со степи. Скрипел снег. Тень за занавеской ходила, жила, ждала — не зная, что её ждут.

Воронин толкнул калитку. Та поддалась с сухим деревянным стуком, и стук этот в тихой улочке прозвучал громко, на весь двор. Он прошёл по утоптанной тропке к крыльцу, и снег заскрипел под сапогами в открытую, уже не таясь. Поднялся на две ступени. Снял рукавицу, голой рукой нашёл в темноте дощатую дверь — холодную, шершавую, обитую по краю войлоком от стужи. И, не дав себе замешкаться на последнем шаге, ударил костяшками в доску — раз, другой, твёрдо, как стучит человек, которого ждут.

За дверью, в тёплой жёлтой глубине, оборвался звук шагов. И женский голос — тот самый, выведший «сыночек родный», только живой, вслух, — спросил из-за доски, близко:

— Кто там?

Глава 16

«Свои и чужие»

— Кто там? — спросили из-за двери, близко, тем самым голосом, что вывел на сером листе «сыночек родный», только теперь живым.

И Воронин, у которого на всякий стук, на всякий оклик за дверью полжизни был готов ответ — пароль, отзыв, имя, под которым идёшь, — впервые стоял с пустыми руками. Ответить надо было одно слово. То самое, ради которого он ехал четверо суток и полтора месяца. И горло перехватило, как перехватывает перед прыжком, когда тело уже знает, что назад хода нет, а голова ещё цепляется за край.

— Я, мама, — сказал он. — Сергей.

За доской стало тихо. Не сразу звякнул крючок — рука там, видно, не слушалась, скребла мимо петли, — потом дверь подалась внутрь, в жёлтое тёплое нутро, и в проёме, против света коптилки, встала немолодая женщина в наброшенном на плечи платке. Низкая, грузноватая, с круглым лицом, которое он узнал не лицом — он его не видел никогда, — а тем, как оно держалось: испуганно-радостным, готовым и заплакать, и не поверить. Она запрокинула к нему голову, в темноту крыльца, где он стоял большой, в полушубке, заиндевелый, с вещмешком, и не двигалась, будто боялась, что шевельнётся — и видение сойдёт.

— Серёжа, — сказала она. Не вопросом. Выдохом. И руки её, всё это время прятавшиеся под платком, вдруг сами поднялись к нему — и опустились, не дотянувшись, словно она и тут, в последний миг, не посмела поверить, что можно.

Он шагнул через порог сам, потому что она так и не решилась, а кто-то из двоих должен был решиться первым. Снял шапку — голова у самой притолоки, — нагнулся и обнял её, маленькую, под платком, и она ткнулась лицом ему в холодное сукно и замерла так, вцепившись в полушубок обеими руками, и плечи её под его ладонями ходили мелко, без голоса. Он держал чужую мать, которая обнимала мёртвого сына, и над её головой смотрел в тёплую жёлтую комнату — на печь, на стол, на лавку под ситцевой занавеской, на ходики с гирькой, — смотрел тем своим глазом, что в первую секунду в любом помещении сам собою считает выходы, углы и чем тут можно ударить и от чего заслониться; и впервые в жизни заставил этот глаз перестать считать и просто глядеть. Тут не было ни выходов, ни углов, которые надо держать. Тут было одно только то, чего у него не было ни в одной из двух его жизней, — и оно сейчас держалось за него обеими руками и беззвучно плакало