то выпросит у кочегара паровоза, то подберёт обронённое под колёсами; уголь он знал как свой хлеб, разбирал на ладони, какой жарче, какой пустой, и подкидывал в печку скупо, по-хозяйски, не давая ни остыть вагону, ни прогореть запасу зря. Воронин смотрел на эти руки — немолодые, в чёрной несмываемой копоти, въевшейся в трещины кожи, — и думал, что точно такие же у того человека на фотографии, в железнодорожной фуражке, которого ему предстоит назвать отцом. Машинист. Бронь. Депо. У отца Рябова руки должны быть такие же — в угле по самую кость, не отмыть. И этого он не вычитал бы ни из какого донесения.

Путеец оказался разговорчив — от долгой дороги, на которой всякий рад живому уху, а не от пустословия. Слово за слово, он стал рассказывать про дорогу. Не про войну — про дорогу. Как водили теперь составы: без графика, по обстановке, пропуская срочное; как стоят на разъездах сутками; как мёрзнет на морозе тормозная магистраль и как греют буксы. Воронин слушал и помалкивал. Тут он не знал ничего и слушал, как слушают мастера: про какой уклон тянуть на каком пару, отчего рвёт сцепку на трогании, как по дыму над трубой читать, ладно ли идёт топка. Маленькое, чёрное, в копоти ремесло, которым держится дорога, — и впервые подумал, что отец Рябова знает свою войну, эту, тыловую, на колёсах, без выстрела, но не легче, лучше, чем он, всезнающий пришелец, мог бы её знать. Гонять составы под бомбёжкой. Вытаскивать застрявшее. Жечь себя на дальних перегонах, чтобы фронт получил снаряд, а тыл — станок.

— А сам-то к кому едешь, командир? — спросил путеец, подкинув угля. — К старикам?

— К старикам, — сказал Воронин. — Отец тоже по дороге. Машинист.

— О, — уважительно отозвался тот, и в этом коротком звуке было всё братство людей одного ремесла. — Машинист — это голова. Без нас и твоя пехота с места не тронется. — Он усмехнулся в прокуренные усы. — Так что вы там воюете, а мы вас возим. Тоже работа.

Воронин не возразил. Тоже работа. И ехал он сейчас не к герою, не к стратегу, а к усталому пожилому человеку в угле по локоть, который всю эту зиму гонял свой паровоз где-то за Волгой и ждал письма от сына. От сына, которого нет.

Дорога была не дорога, а сплошное ожидание с короткими перебежками между ним. Состав шёл рывками: версту катит, потом встанет на разъезде и стоит — час, три, полсуток, — пропуская встречные, срочные, воинские, что летели на запад без остановки, к фронту. Их эшелон был не срочный. Их эшелон был последним в очереди у всякого семафора, и это Воронин, привыкший, что его-то как раз везде пропускают вперёд, ощутил непривычной шкурой: тут он был не человек Судоплатова, не командир особого подразделения, тут он был пассажир по личной надобности в общем хвосте, и его везли так же медленно и так же неважно, как везли всех, кому на восток, а не на запад. Война шла в одну сторону. Он ехал в другую.

На больших узлах, где стояли подолгу, теплушка пустела: бежали за кипятком, за баландой по талону, на эвакопункт — отметиться, поспрошать. Воронин на одной такой стоянке сошёл тоже — размяться, поглядеть. Узел кипел нежилой, страшной жизнью военного тыла. Эшелоны в три-четыре пути, все забиты; на запад — теплушки с маршевыми ротами, молодыми, ещё не нюхавшими, поющими под гармонь у раскрытых дверей; на восток — такие же теплушки, но молчащие, с эвакуированными, с замотанными в тряпьё узлами семей, с госпитальными вагонами, где в окне мелькала забинтованная голова. На перроне, у кирпичного станционного здания, толпился народ — мешочники, беженцы, отставшие от своих составов, бабы с детьми на руках, и над всем этим висел вокзальный неотступный запах карболки, угольной гари, нечистой человечьей тесноты и того кислого голода, который тут стоял не нотой, как в Москве, а в открытую, в очередях, в протянутых детских ладошках. У дощатого барака с надписью «Эвакопункт» вилась очередь к окошку, где измученная женщина в платке выкликала по спискам, кто кого ищет; и Воронин постоял там минуту, глядя, как ищут друг друга растащенные войной люди, и подумал, что завтра-послезавтра к такому же окошку придётся подойти и ему — спросить адрес тех, кого ищет, не помня их лиц.

— Кого потеряли, товарищ командир? — спросила его женщина в платке от окошка, приняв, видно, его пристальность за дело. — Эвакуированных каких? Говорите, гляну по книге.

— Рябовых, — сказал он — и сам удивился, как ровно вышло. — Из-под Брянска. Депо, машинист. На Чкалов. — И, помолчав, прибавил то, что было пропуском в это окошко и было неправдой: — Сын ищет.

Женщина повела пальцем по затрёпанной амбарной книге, по столбцам, шевеля губами; не нашла — у неё был свой узел, не чкаловский, — и махнула: ищи на месте, там скажут. Но Воронин уже отошёл, потому что не справка ему была нужна — справку он добудет и сам, рука дотянется, — а нужно было ему услышать со стороны, как это звучит вслух, чужими ушами: «сын ищет». Прозвучало просто. Никто не обернулся, не усомнился, не ткнул пальцем — самозванец. Сын ищет семью, обычное дело, каких на этом перроне тысячи. Он стоял в общей толчее, неотличимый от всех, кто и вправду искал родную кровь, и впервые подумал не с виной, а с тяжёлым каким-то спокойствием: может, в том и весь фокус, что разницы тут уже нет. Кто ищет, тот и сын. Кто дойдёт и не бросит — тот и свой.

В теплушку он вернулся к самому отправлению — состав уже сипел, дёргался пробуя сцепку. У вагона стоял тот безногий с тележки: его, оказывается, тут ссаживали, на этом узле был его дом, и двое санитаров с эвакопункта пришли снять его на руках. Воронин подставил плечо — без слов, как делают своё дело, — помог спустить тележку, придержал, пока устраивали. Безногий поднял на него лицо, серое, небритое, и сказал коротко, как ровне, не благодаря:

— Тоже домой?

— Домой, — отозвался Воронин.

— Ну, дай тебе. — Безногий тронул варежкой козырёк. — Дойди.

И покатил себя руками прочь по утоптанному снегу перрона, к станции, к своим, которые, может, ждали, а может, и нет, — и Воронин смотрел ему вслед, пока состав не дёрнул