аудитории. Она, все еще ведя себя как бревно, старалась спрятать глупую улыбку. – Черт, Тат, у нас мало времени, поторопись! – В аудитории послышались тихие смешки.

Уже когда они были у двери, профессор очнулась от шока и остановила парочку строгим тоном:

– Молодой человек, вы серьезно? – Она уперла руки в бока, чтобы казаться более устрашающей, но это мало помогало с ее ростом в сто пятьдесят сантиметров.

– Что, по-вашему, из того, что я сказал, звучало несерьезно? – Вертинский был невозмутим и, не дождавшись реакции профессора, потянул Дрейк за дверь.

Они оказались одни в пустом коридоре, Татум распирало изнутри чувство щекочущей радости: она хотела расплакаться от счастья.

Когда, стоя у двери аудитории, они смотрели друг другу в глаза, а Дрейк была готова расхохотаться от абсурдности ситуации и выдать их обоих с потрохами, Крис просто ее поцеловал.

Вжал Татум в дверь той самой аудитории, в которой был слышен глухой стук ее тела о деревянную поверхность, и целовал так, будто ее губы были для него кислородом.

У Дрейк в глазах заплясали звезды, ноги неконтролируемо подкосились, а из груди вырвалось хныканье. Она утробно рыкнула от того, как ей было хорошо.

Весь мир Дрейк в тот момент сузился до холодной древесины за спиной и горячего парня, который забрал ее сердце. В тот момент Тат его любила и ненавидела, потому что знала: это переломный момент. Хребет Тат подожгли и опустили в кислоту, а в животе появлялись, о нет, не бабочки – один за другим атомные взрывы.

Крис оторвался от девчонки и, запыхавшись, глядя в глаза, сказал:

– Прости, не удержался.

Дрейк совсем не понимала, откуда в нем столько смелости, с которой он открывает свою душу. С самого начала подготовки к открытию галереи Крис вовсе не скрывал, что Татум ему нравится. Сейчас и вовсе будто гордился этим. И эта честность, без всяких интриг и запутанных игр, подкупала.

Они выбежали из здания, по-ребячески смеясь и подпрыгивая. Татум подумала, что такой счастливой себя не чувствовала даже в детстве. Крис накупил кучу еды в «Бургер Кинге» и привез Дрейк в Пулковскую обсерваторию.

Сейчас ее сердце, даже если и было раздроблено прошлым, трепетало от нежности: все его части, каждый осколок и каждая крошка.

Пройдя несколько коридоров, они устроились на ступеньках большого кабинета, в котором через несколько минут включился фильм, проецировавшийся на сводчатый потолок.

Это был фильм про звездное небо, и это было потрясающе. Они будто находились одни во вселенной, в буквальном смысле. У Татум сердце выпрыгивало из груди от волшебства, происходившего вокруг.

– И что сподвигло тебя устроить такое «банальное» свидание, а, Вертинский? – Они ели наггетсы и смотрели на галактики. Тат все еще не верила в происходящее.

А Крис широко улыбался.

– Ну, я подумал: что может быть прекраснее, чем еда и звезды? Очевидно, что только ты. Так что я решил взорвать себе мозг этим комбо. – Он говорил это так просто и открыто, что Дрейк оставалось только смущаться и краснеть.

Он облизнул губы и посмотрел на Татум с прищуром, улыбаясь, отчего вокруг глаз у него появились лучистые морщинки.

Татум не могла поверить в это полностью, так как не могла поверить, что достойна. Она все рушит, как можно ее любить?

С того момента несколько недель кряду, до самого Нового года, они расставались, только чтобы уйти домой и поспать, но просыпались оба до будильника от предвкушения предстоящей встречи.

Обсуждали политику, музыку, искусство, Крис учил Татум высчитывать ки-пи-ай в столбцах расходов и доходов для галереи, Дрейк его – рисовать карикатуры.

Они ходили на хоккейные матчи и концерты классической музыки, но почти не замечали происходящего: важнее было слышать комментарии друг друга.

Вертинский открылся ей с совершенно новой стороны: несмотря на сбитые костяшки, сарказм и показательно ветреное отношение к окружающим, в нем было столько нерастраченной нежности, которую раньше, казалось, он запрещал себе показывать кому-либо, – сейчас Дрейк в ней буквально утопала.

«Если бы щенки могли посылать друг другу милые открытки, на них бы было твое изображение», – говорил он.

Говорил уверенно и без запинки – это даже нельзя было назвать чем-то банальным или «ванильным». Как уверенный мужчина признается в любви, Крис не боялся показаться мягким.

Он выбил у судьбы возможность быть с Татум, а от самой Дрейк получил заслуженное разрешение. Эти отношения дались ему нелегко, Вертинский считал своим неоспоримым правом быть нежным.

Татум же со своим недоверием к самой себе и миру из-за спрятанных в шкафу скелетов таяла, раскрывая перед парнем объятия своей души.

«Мне нравится смотреть на тебя больше, чем купаться в теплом вечернем озере голышом», – сказал он, смеясь, после выходных в поместье Вертинских, где были они одни.

Крис позаботился, чтобы не было даже прислуги. За два дня ни один так и не надел ничего из одежды.

«Мне нравится целовать тебя так же, как Дин Винчестер любит пироги. Может, даже больше», – говорил он с улыбкой.

Затем наматывал волосы Татум на кулак и контрастом мягкой улыбки и возбужденного взгляда сводил ее с ума.

Они трахались везде. Дрейк даже казалось, что она жестоко поступала с парнем, почти на два месяца в связи с последними перипетиями закрыв ему «доступ к телу». Однако совершенно не возражала, когда Крис уже на законных основаниях сорвался с цепи.

Вертинского всегда заводила Дрейк. Это глупо было отрицать, учитывая, что все их взаимодействие поначалу было завязано на контактах чисто сексуального характера. Но сейчас… для него все было иначе.

Если сначала его действительно возбуждало осознание того, что Татум в любой момент может исчезнуть, уйти и не попрощаться, понимание, что она ему не принадлежит ни на один процент, то сейчас Крису крышу сносило оттого, что Дрейк – его.

Он добился. Может теперь не оглядываться на условности, а целовать Дрейк когда захочет, даже в неподходящей ситуации. Он больше не ловил ее недоуменные взгляды, говорящие: «Мы же не в постели, что тебе от меня надо? Это что… нежность?!» Смешно было осознавать, что когда-то он писал ей грубости, боясь, что Тат желает привязанности.

Теперь он смело заявлял: «Да, нежность!» – и продолжал целовать Тат в щеки, будто любимого ребенка. Обнимал и кружил в воздухе, не слушая ее протесты, жарко дышал в шею, когда Дрейк пыталась приготовить более-менее недырявые блинчики на профессиональной дорогой кухне в особняке.

Крис окунал палец в тесто, проводил им по плечу Дрейк и затем, как примерный мальчик, убирал за собой. Языком. Татум хмурила брови, оборачивалась, держа ладони, испачканные в тесте, на весу, уже не обращая внимания на наготу их обоих, но не успевала возмутиться: Крис стискивал Тат в объятиях и затыкал поцелуем.

Снова к готовке Татум приступила только через два часа. А блинчики смогла испечь лишь к вечеру.

Шорты с топом Дрейк надела всего раз на полтора часа, когда Крис показал ей домашний спортивный зал. Татум хотела обойтись и без одежды, но на этом настоял уже Вертинский – попросил поберечь его нервы и дать хоть малейшую возможность позаниматься самому. Сказал, что с ее разгоряченным телом перед глазами он, вероятно, уронит себе на ноги двадцатичетырехкилограммовую гирю. Татум пожалела парня.

Крис показывал ей правильную технику занятий на тренажерах и удивлялся, что Татум не