два лежит такой мужчина… невольно задумываешься, что сама по себе – возможно – ты не такая простая личность.

Татум перевернулась на живот, разглядывая парня, и мысленно поцеловала его. Дрейк никогда не была фантазеркой, знала, если замечтаешься – можешь оступиться. Но, смотря на парня рядом, при виде которого внутри каждый раз расползалось тепло, понимала: если не мечтать – вовсе упадешь.

Окна гостевой спальни выходили на залив, встречая рассвет.

Крис недавно понял, что хочет жить отдельно. Отец никогда его не доставал с претензиями по поводу вечеринок или возвращения домой только под утро, но все же это был его дом – Крису хотелось иметь свой.

Он уже начал получать процент от зарплаты, так как запустил работу над проектом и официально трудоустроился в фирме отца с некоторыми оговорками по поводу начала полного рабочего дня через полгода. И ему как работнику высшего звена полагалась корпоративная квартира.

По трудовому договору Крис мог въехать в нее после двух лет работы на фирму, но здесь свою роль очень удачно сыграл факт того, что он был сыном владельца предприятия. Матвей Степанович эту идею одобрил: парню двадцать четыре, пора было делать поправку на его собственную будущую семью.

Вертинский-старший отчего-то был уверен, что сын не устроит в новой квартире частный притон, что было весьма вероятно еще полгода назад.

Татум, не прикасаясь к коже, кончиками пальцев провела по красивому профилю парня. Крис будто это почувствовал и открыл глаза.

В комнату проникали первые лучи позднего зимнего солнца. На душе расцветала весна.

Крис повернулся к Татум, посмотрел на нее сонно, нежно, как мог только он.

– У тебя красивые глаза, – хрипло выдохнула Дрейк, отвечая парню долгим, проницательным взглядом.

– Хочешь, у твоих детей будут такие же?

Тат захихикала, смущенно уткнулась носом в подушку. Вертинский произнес это с улыбкой, но так серьезно, что в животе что-то ухнуло.

Крис приподнялся на локтях, загреб Тат рукой и за талию притянул к себе. Девчонка хохотнула от неожиданности и замерла, когда Крис оказался сверху. Казалось, от его ребер тянутся невидимые нити и завязываются узелками на ее. Чем ближе они находились, тем сильнее было натяжение.

Вертинский погладил Дрейк большим пальцем, смахивая с ее лица прядь волос, наклонился и поцеловал. Так чувственно, что у Дрейк дыхание перехватило. Пульс обоих бился в унисон, набирая обороты.

Воздух вокруг завибрировал, как от глубокого голоса чтеца, цитирующего стихотворения романтиков серебряного века. Движения стали плавными, наполненными, смазанными медом. Они тянулись, касались, вдыхали друг друга полной грудью, забывая про кислород извне.

Губы Криса сами были на вкус как мед. Вертинский потянул ее на себя, Татум выдохнула и села парню на колени, обнимая за плечи. Царапала кончиками ногтей затылок, растворялась в его прикосновениях.

Крис вгрызся в шею Татум ярким поцелуем, сжимая девчонку в объятиях. Дрейк с выдохом выпустила из губ протяжный стон. В этот момент казалось, что в темной комнате засиял жаркий летний полдень.

Тело, разбитое утренней ломотой, вспыхнуло, как фитиль, опалило кожу Вертинского. Он рыкнул, беспорядочно осыпая плечи, шею и грудь Тат поцелуями, забираясь под ткань футболки. Моментами находил ее губы и снова замедлялся, желая продлить сладкое мгновение как можно дольше.

Татум поцеловала Криса в плечо, легко задела зубами ключицу, спустилась к груди, оторвалась от жаркой кожи парня, перевела дух, подняла на Криса затуманенный возбуждением взгляд.

У Вертинского выключился рубильник. Он прижал Тат к себе, намотал на кулак волосы на ее затылке, грубо поцеловал. Татум заразилась безумием: стянула через голову футболку, широко улыбнулась, толкнула Криса руками в грудь.

Дрейк нависла над парнем, тряхнула волосами, за шею притянула его к себе для поцелуя: жаркого, искрящегося.

Ладони Криса исследовали мягкие бедра Дрейк. Она легко касалась его кожи сосками, ласкала языком мочку уха и тихо порыкивала, опаляя щеки парня горячим дыханием.

Крис не выдержал, махом перевернул Дрейк, подмяв под себя, и медленно, тягуче, смотря в глаза, начал стаскивать с нее трусики. Татум приподнялась на локтях, с интересом наблюдая за томящей пыткой. Но когда Крис поцеловал внутреннюю сторону ее бедра, руки подогнулись, и Дрейк откинулась на спину, отдаваясь на волю сильным рукам парня и сладким ощущениям.

Давление внизу живота нарастало, поцелуи Криса шли дорожкой вверх, наконец достигнув очага возбуждения. Тат судорожно выдохнула, выпустив из легких громкий всхлип, сжала в ладонях простыни, попыталась сомкнуть колени, но плечи Вертинского помешали.

Проживаемый опыт был настолько интимным, сакральным, не до конца понятным, что сознание улетало в трубу – внутренности, интеллект и анализ исчезали. Органы, чувства становилась сжатым клубком нервов, на струнах которых филигранно играл Крис.

Татум становилась в его руках музыкальным инструментом, и эту симфонию Вертинский готов был слушать вечно. Язык его изучал каждый миллиметр тела Дрейк, губы проходились по пупку, груди, шее, останавливались на губах.

Крис будто хотел заключить Тат в объятия максимально крепко, входя в нее глубоко, бережно, томно. Всхлипы и стоны срывались с ее губ, когда Вертинский задевал нужную точку. Он не играл по нотам – каждый раз импровизировал, создавал нечто новое и никак не мог повторить.

Не хотел – исследовать оттенки эмоций было извращенным удовольствием, не сравнимым ни с одним химическим кайфом. Благодарная скрипка ее души и тела отзывалась на каждое движение, менялась, плавилась и возрождалась заново в его руках.

Каждая косточка, мышца, каждый сантиметр кожи звучали в его объятиях неповторимой мелодией жара, возбуждения, счастья. Это был его немой разговор с вечностью через тело Дрейк, которое пахло, лоснилось и на ощупь было приятнее самой мягкой перины.

Со страстью животного она, очнувшись от марева удовольствия, перехватывала инициативу, подражая семейству кошачьих: царапалась, кусалась, рычала и мяукала, пока не доходила до пика, срывая глотку сладкими, горячими стонами, и не начинала урчать, падая без сил.

Татум откинулась на подушки, тяжело дыша. Хотелось застыть в пространстве, чтобы ни один поток воздуха не касался иступленного негой тела. Каждая клетка вибрировала удовольствием, Дрейк прикрыла глаза и повернулась на бок.

Пальцы Криса нашли дорогу к груди Тат: он провел рукой по ее животу, легко шлепнул по бедру, Татум открыла глаза. Вертинский был похож на сытого кота, искупавшегося в сметане, он мечтательно зажмурился и улыбался, гладя ноги Татум.

Дрейк вздохнула. Она чувствовала себя в полной безопасности. Ощущала покой, расслабленность, нежность рядом с Крисом, только теперь это не казалось детской или даже подростковой забавой. Все было по-настоящему. Этим утром она не готова была сбежать. И не хотела.

Татум любовно убрала прядь волос Крису за ухо, поймала на себе его взгляд и выдохнула.

– У меня кошмарный сушняк, и я ужасно хочу есть. – Она мило улыбнулась, Крис довольно кивнул.

– Отлично, а то, глядя на тебя, уже подумал, что вытрахал весь твой характер.

Татум закатила глаза, прыснув со смеху, игриво взглянула на Криса, когда тот поднялся, чтобы натянуть штаны.

– Может, еще и завтрак в постель приготовишь? – Она иронично поиграла бровями и соблазнительно провела пальчиком по прессу Вертинского от груди до резинки штанов.

– Для меня это слишком банально. – Он постучал пальцем по подбородку, картинно задумавшись. – У