Надежда вам в этом поможет. – Дрейк улыбнулась, оглядывая полотна на стенах, и жестом указала на Славянову, которая вызвалась вести бухучет этим вечером. – Но только те, в которые по-настоящему влюбитесь, – почти строго произнесла Тат, заглядывая гостям в глаза, – короткие интрижки здесь не приветствуются. – По залу прошелся гул смеха, Тат улыбнулась, выдержав паузу. – Спасибо каждому за этот вечер. Влюбляйтесь! Искусство этого стоит.

Она склонила голову в небольшом поклоне, и зал взорвался аплодисментами. Татум с благодарностью посмотрела на друзей, кивнула Наде и жестом уступила место Глебу, который предупредил, что хочет сказать пару слов о своих картинах-сюрпризе.

Парень приобнял Дрейк, еще раз прошептал на ухо поздравления и занял ее место. Когда овации стихли, он хлопнул в ладоши и тоже выдержал паузу, привлекая к себе внимание.

Татум отошла к гостям, обнялась с родителями и встала рядом с Крисом, с легким волнением наблюдая за другом в центре зала.

– Прекрасная речь, – шепнул ей на ухо Вертинский.

Тат застенчиво улыбнулась, взяв Криса под руку. Парень накрыл ее ладонь на сгибе локтя своей и расслабленно усмехнулся. Все так, как должно быть.

– На самом деле, – начал Глеб, – Татум благодарит нас за исполнение своей мечты, но все было не так – это она собрала нас всех вместе и каждому подарила то, в чем мы нуждались: друзей, энергию, возможность для творчества. Это она исполнила наши мечты, и я никогда не найду достойного способа отблагодарить ее, потому что этого все равно будет недостаточно. – Татум широко улыбалась и опускала от смущения глаза: слова были трогательными, гости трепетали вместе с ней. – Но главное, за что я всегда буду благодарен Дрейк, не связано с галереей, – вдруг произнес Глеб и задумчиво кивнул. – Главное, за что я благодарен Дрейк, – это ее внутренний огонь, который она смогла сохранить. И до сих пор зажигает им остальных, как сегодня зажгла всех нас. – Он улыбнулся, Тат спрятала лицо за плечом Криса, отчего гости пустили тихие, умилительные смешки. – И это полностью ее заслуга, потому что я знаю: Татум прошла через многое. Через боль, препятствия и страх. Когда даже я опускал руки, она не сдавалась и этим подала мне пример. Дрейк сама об этом не знает. – Тат задержала дыхание, поймав взгляд друга, Глеб грустно усмехнулся.

Первый раз он бросил сам. Держался год, ходил на собрания. Но после рецидива именно Дрейк жестко, не принимая возражений и ничего не обсуждая, с помощью родителей парня отправила его в клинику на реабилитацию. Сказала, что не будет с ним разговаривать, пока тот ее не пройдет. А потом работой в своей галерее подарила ему то, ради чего Глеб больше не сорвется.

Татум тогда не церемонилась. Единственным разговором до клиники, свидетелем которого стал Вертинский, заставила осознать, на какое дно Глеб опустился. Не стеснялась в выражениях. Была холодной и жестокой. Но кто сказал, что добро должно быть с соплями? Глеб будет вечно благодарен ей.

– Она спасла мне жизнь. В тот момент, когда я был на дне, меня спасло напоминание о ее силе, которое сегодня я хочу вам показать. – Дрейк непонимающе нахмурилась, посмотрела на Криса в поисках ответов, но тот тоже озадаченно пожал плечами. – Каждая из этих картин по отдельности, – Глеб кивнул на пока еще темную стену, – просто хороша. Но вместе они… непередаваемы. Я не словил манию величия, – усмехнулся парень, и гости вторили ему, – я могу говорить объективно, потому что одну из них рисовал не я. Но написаны они были в одно и то же время – этим и уникальны. Прошу. – Он рукой указал на стену, и в этот момент включилась подсветка.

Красный свет залил поверхность стены, оттеняя два больших полотна. По залу прокатился восхищенный вздох. Дрейк вновь задержала дыхание.

– Слева, – Глеб подошел ближе и медленно, будто гипнотизируя, пояснял смысл полотен, – изображена картина под названием «Боль». Автор – Татум Дрейк. Холст, масло, кровь.

В зале повисла тягучая тишина. Татум во все глаза смотрела на полотно, инстинктивно притронувшись к руке с давно зажившим порезом на запястье.

Крис крепче сжал ее руку, не в силах сконцентрироваться. Он не знал, что делать, но всем своим существом чувствовал, что Дрейк нужна поддержка. Ее сердце распахнули на глазах у ста человек и не спросили разрешения.

Вертинский приобнял Тат за плечи и коснулся губами ее виска. Дрейк прикрыла глаза, на секунду будто нырнув из шторма на поверхности в океан безопасности, под воду. Там звуки доносились как через плотную стену, рядом было тепло Криса. Вертинский перевел взгляд на картину. Изображенное перед ним было прекрасно.

Красная, темная абстракция с изогнутыми, ломаными линиями. От картины действительно веяло болью. И, как на любом полотне абстракциониста, здесь не было узнаваемых образов, однако душа картины ощутимо пылала.

По невежественности можно было сказать, что так смог бы каждый. Не смог бы. И дело не в технике рисования, а в том, что стояло за полотном. Что было на душе творца в тот момент, что читалось в каждом мазке, в каждой капле и линии.

Необузданная, непредсказуемая энергетика лилась и капала на бетонный пол прямо с полотна, притягивая взгляд. Так под гипнозом мы смотрим на нечто страшное, иногда омерзительное, не в силах оторваться. Но, помимо силы самой абстракции, эффект троекратно увеличивался, когда взгляд падал на полотно рядом.

– Справа, – продолжил Глеб, – картина моего авторства. Повторюсь, написанная в тот же день. Холст, масло. Называется «Освобождение».

Крис сжал руку Дрейк и перевел на нее нечитаемый взгляд. Он будто увидел ее нутро, понял, что не псих, раз чувствует вибрациями исходящую от нее боль: это чувствовали и другие.

– В старших классах я была блондинкой. – Татум пожала плечами, переводя растерянный, стеклянный от удивления взгляд с Вертинского на картину.

На полотне, написанном Глебом, была изображена она. Сама Дрейк в момент, когда рисовала абстракцию, сейчас висящую рядом.

В залитой солнечным светом мансарде, перед висящим на стене холстом стояла блондинка в мешковатой черной одежде. Картина не была детализированной и реалистичной, но отлично демонстрировала узнаваемые образы.

Девушка на картине стояла с вытянутой вперед рукой, повернутой запястьем вверх. Во второй руке держала короткий ножик, направляя острие на вены. Кровь перед ней сюрреалистичным красным фонтаном брызгала на холст, на лице девчонки играла легкая, грустная улыбка.

Глеб был прав. По отдельности картины были сильными. Яркими. Говорящими. Но вместе… создавали эффект разорвавшейся бомбы.

Присутствующие боялись заговорить. Появление такого искусства было настолько неожиданным, что в помещении повисла плотная, восхищенная тишина, длящаяся дольше двух минут.

Несмотря на то что картины других художников были интересными и загадочными, здесь… каждый из присутствующих испытал ни на что не похожее чувство. Через эти полотна появилась возможность заглянуть в душу сломанному человеку.

У Тат промелькнуло желание обидеться на то, что Глеб без спросу выставил такое напоказ всему миру, но не смогла. Это действительно было потрясающе, а Татум искренне верила в то, что переживание эстетического опыта куда важнее, чем любой живущий на свете человек.

Для каждого в эту секунду восприятие стало наркотиком. Полотна не желали отпускать взгляды зрителей, на них хотелось смотреть еще и еще, заново открывая для себя эстетику