коньяка. Горло перехватило, она скорчилась и начала кашлять. Тая перегнулась через стол и хлопнула ее по спине. Раз, другой. Горло саднило, но дыхание восстановилось. Нюта вытерла глаза. Влада смотрела на нее с испугом.

— Я ничего не понимаю, — призналась она. — Кого вы там собрались взрывать? Это ведь Шурка придумал, да? Скажите, он? Я вернусь домой и его убью…

— Убьют его новости о скором отцовстве, — заявила Тая, поглаживая Нюту по спине. — А меня весь этот шпионский антураж. Вы бы еще на крови поклялись, ну.

Но Груня на их треп не повелась. Она выжидательно смотрела на Нюту.

— Звони, — с нажимом повторила она. — Можешь уйти на кухню, если тебе так проще будет.

— Что мне ему сказать? — Сердце ухало в груди так сильно, что тряслось все тело. — Почему именно сейчас?

Груня оперлась щекой на руку.

— Потому что вечер воскресенья. В такое время Федор Евгеньевич изволит кушать коньяк и думать о судьбах родины. Вы в этом, надо сказать, похожи. Звони!

В крошечной кухне было тесно и тихо. Тусклая лампочка под потолком едва освещала стол, на котором громоздились чашки и чайники. Квадратный холодильник шумел мерно, ему вторил бойлер, подвешенный над раковиной. Нюта села на высокий стул, приставленный к подоконнику. Окно выходило во двор, заваленный снегом. Складывалось ощущение, что его не чистили со времен начала зимовья. Нюта взвесила на ладони телефон, казалось, что он налился особой тяжестью, словно бы весь звонок, который только предстояло совершить, уже собрался в нем, готовый развернуться, как луковица нарцисса с пророщенной почкой. Фамилию Лысина в списке контактов Нюта искала подрагивающими пальцами. Потом задержала дыхание и набрала номер.

Гудки звучали протяжно. Один, другой, еще. Потом в трубке зашуршало.

— Слушаю, — Лысин откашлялся. — Анечка, ты ли это?

Он точно был пьян. Да и у Нюты слегка плыло в голове. Она заставила себя вдохнуть и заговорила быстро, стараясь вложить в голос больше твердости, чем у нее было на самом деле.

— Это Анна Синицына, да. Из биологопочвенного. Извините, что я поздно, но это важно, очень важно. У меня есть материалы из наработок Глеба Павловича Радионова, и я хотела бы с вами их обсудить.

На том конце повисла пауза, потом что-то лязгнуло, Лысин невнятно забурчал, снова откашлялся, но все-таки заговорил:

— Радионов-Радионов, жалко мужика, конечно. Соболезную тебе, Анечка, вот только наработки его теперь воняют навозом. Удобрениями, если по-вашему, — и пьяно рассмеялся. — Так что нечего тут обсуждать.

Нюта сжала кулак, разжала медленно. И ответила тоже медленно. Так, чтобы пьяный мозг Лысина информация все-таки настигла.

— Федор Евгеньевич, вы меня не поняли, наверное. Я бы не стала вам звонить по ерунде. Это не просто наработки, это прорыв, слышите? — И перешла на заговорщический шепот: — У Радионова получилось. Он правда смог добиться положительного роста при отрицательных температурах.

На фоне Лысин продолжал шуршать чем-то, ворчать и кашлять. Нюта могла поклясться, что слышит, как он ищет что-то на столе, заваленном бумагами. Бутылку, наверное. Захотелось оборвать звонок и вымыть руки. Но коньяк в ней словно бы чувствовал родство с Лысиным и при этом управлял Нютиным языком.

— Я знаю, что цветочный мститель сильно подпортил ваше положение в партии, — сказала она, утирая пот, выступивший над губой. — И я знаю, что материалы Радионова смогут это исправить.

Лысин крякнул, и воцарилась тишина.

— Что ты сказала? — Язык у него заплетался. — Что ты там сказала, мелкота соевая? Повтори!

Нюта зажмурилась и продолжила:

— У меня на руках результат нашей с Радионовым работы. Никто не был в курсе этих разработок. Глеб Павлович и меня-то не допускал к материалам, не знаю, наверное, не доверял мне до конца. Но теперь… — она выдержала мучительную паузу. — Теперь я знаю, как закончить эксперименты. И масштабировать их под производство. Понимаете, что это значит?

В трубке раздался звук переливания жидкости из одного сосуда в другой, потом шорохи и сопение, потом глотание и сдавленное шмыганье. Нюта переждала всю эту симфонию и повторила:

— Понимаете, что это значит?

— Это значит, — торжественно ответил Лысин, — что я сяду во главе президиума партии. Если ты мне, конечно, не врешь. А если врешь, то я тебя заморожу.

Он не угрожал, он констатировал.

— Хорошо, — легко согласилась Нюта, коньяк уже затихал в ней, но еще давал силы, чтобы совладать с голосом. — Приезжайте завтра в институт к двенадцати. Я вам все покажу.

Лысин довольно захохотал.

— Приеду, чего бы не приехать. Но яйца у тебя железные, девка. Уважаю такое.

И отключился. Нюта отлепила телефон от уха.

— Нет у меня яиц, гребаный ты мудак, — прошипела она в погаснувший экран, влажный от ее пота. — И у тебя скоро не станет.

Занавеска, отделяющая общий зал, отодвинулась, и в кухню проскользнула Тая. Она не стала ничего говорить, просто забрала из рук Нюты телефон, отложила его в сторону. Обняла Нюту, прижалась лицом к ее волосам. Прикосновения были теплыми и уверенными.

— А если не получится? — шепотом спросила Нюта.

— Если не получится, то мы хотя бы попробуем.

Тая посмотрела строго. Глаза у нее были как коньяк — янтарные и согревающие. Наклонилась и поцеловала Нюту в висок. В скулу. В уголок губ. Прижалась лбом к ее лбу. Дыхание Таи пахло кофе, а Нютино — коньяком.

Пятнадцать

Утром Нюта решила не спешить. Выпила еще одну чашку чая, потупила в окно, за ночь там мало что изменилось. Ну, может, только снежный покров немного подрос. Потом Нюта долго умывалась водой, подогретой в чайнике. Потом выбирала одежду. Выбрала черное шерстяное платье. Подумала и прицепила к нему брошь — белую керамическую голубку. Надежды, что в институте по Радионову организовали траур, не было.

— Ну и плевать, — решила Нюта. — Буду сама себе траур.

Она еще сильней осунулась за последние дни, живот втянулся под ребра, только складочка кожи осталась над лобком. Нюта порылась в тумбочке, нашла банку с остатками жирного крема. Пах он прогоркло, но она все равно втерла в живот и бедра добрую пригоршню. Краше не стало, но почувствовала себя Нюта лучше. Плотные колготки, вязаные гетры, черное платье, черные же ботинки, пуховик, шапка, шарф и варежки. А под этим всем тело, напитавшееся кремом. И белая голубка. Пойдет. Нюта даже ресницы накрасила. И мазанула по щекам румянами. Из зеркала в прихожей на нее смотрела уставшая женщина средних лет. Глаза у нее были голодные и злые. Ничего себе трансформация, конечно.

У пропускной будочки Нюта оказалась в половину двенадцатого. Так что охранник с бусинками в бороде встретил ее с оправданным удивлением.