я, но понимаю бессмысленность своего порыва. В этом сне я лишь наблюдатель. Медленно-медленно существо в облике меруанской девочки оборачивается и втыкает заострённые концы щупалец в глаза мальчику. Боль. Безмолвный крик. Тьма.

Из мрака выныривает амфитеатр — тот самый, в котором юный сын старейшины некогда просил разрешения на генетические опыты. Те же девять базальтовых тронов и девять фигур, восседающих на них. Вот только арена в этот раз пустует, а жёлтый песок кажется серым от нависших над амфитеатром туч.

«Старейшина Ул-Заккар, — проскрежетало металлом в телепатическом поле, — мы больше не в силах сдерживать заражённых. Нужно немедленно приступать к упокоению и исходу, пока ещё остался хоть кто-то, не подвергнувшийся пандемии».

Ул-Заккар — уже не тот вдохновенный юнец с горящими глазами, что до последнего боролся за свою идею. Облачённый в синюю набедренную повязку, с золотым обручем на голове, он хмуро взирает куда-то в запределье, и печать обречённости застыла на его лице.

«Старейшина Ул-Заккар! — хлестнуло порывом ветра. — Не время предаваться отчаянию, мы ещё можем спасти наш народ. Придите в себя и примите, наконец, верное решение. Хотя бы раз в жизни!»

«Не смей так говорить, Аз-Сутр! — обрушилась водопадом мыслеречь старейшины в зелёной накидке со множеством тонких браслетов на запястьях и лодыжках. — Тебе неведомо, что он пережил!»

«Старейшина Ул-Ридвай, твой отец, поплатился жизнью за твою ошибку, — гудело смерчем. — Тебе этого мало⁈»

Ул-Заккар вернулся в себя, ожёг взором говорившего, но тут же уронил голову на грудь, словно эта вспышка стоила ему последних сил.

«Берите здоровых и уходите, — его голос был подобен угасающему костру. — Я останусь и сделаю что должно».

Взмах исполинского крыла мгновенно стёр образ амфитеатра и всех заседавших в нём. Рарог пронзительно вскрикнул. Видимо, предупреждал, что память кольца вскоре схлопнется и нам нужно убираться.

— Ещё один образ, ещё один, — уговаривал я дубля. — Мы уже близко.

Острый утёс, кинжалом рассёкший морскую пучину. Беснующаяся у его подножия стихия. Фиолетовые небеса вспарывают зарницы, высвечивая две застывшие на вершине фигуры. Меруанка в зелёной накидке протягивает человеку кольцо.

«Это последняя воля Ул-Заккара. Сбереги его. Когда мир взойдёт на новый виток спирали, эйгилль освободит его из плена вечного сна».

Мужчина надевает кольцо на палец и подносит к губам, словно ценнейшую в мире святыню.

«Мы будем хранить эйгилль… и ждать вашего возвращения».

«Мой верный Суламейн, — меруанка касается вибриссой щеки мужчины. — Ступай. Время на исходе».

Голубое пламя выплёскивается из глаз человека, охватывает его фигуру, и спустя несколько секунд Древняя остаётся в одиночестве.

«Дальше, — мысленно подгонял я событийность, — крути дальше! Причём тут Сорен Альваро и отец?»

Но образ с застывшей на утёсе меруанкой не собирался уступать дорогу следующему.

А затем меня рвануло так, что я позабыл обо всём на свете.

* * *

Кап. Кап. Кап.

Сознание возвращалось медленно, по капле, словно просачиваясь сквозь незримое сито. Разбитый на тысячи осколков, поначалу я не мог понять ни где я, ни даже кто я. Единственное, что ощущал явственно и несомненно: я есть. Постепенно фрагменты сознания начали сливаться в нечто цельное, и плотину забвения прорвало. Я захлебнулся стремительным потоком образов, рванулся, пытаясь всплыть на поверхность, и окончательно пришёл в себя.

Открыл глаза. Тьма под веками, чудилось, выплеснулась наружу и затопила видимый мир. Я распахивал и снова закрывал глаза, усиленно моргал, но эффект оставался неизменным: окружающее продолжало оставаться для меня беспросветной завесой мрака.

«Я ослеп⁈» — уколола подлая мысль, но я тут же отринул её как преждевременную.

Глаза, судя по ощущениям, были в полном порядке, возможно, что-то мешало им, нечто снаружи заслоняло от меня свет…

Я попытался пошевелиться, чтобы понять, где нахожусь, и с удивлением обнаружил, что ограничен в движениях. Шея была жёстко зафиксирована, и крутить ею не получалось. Что-то широкое — верёвка или ремень — впивалось в грудь, вжимая меня в жёсткую поверхность. Предплечья покоились на такой же поверхности, скованные в области запястий. Лодыжки также были схвачены тугими манжетами. Похоже, что меня усадили в огромное и жутко неудобное кресло, да ещё и крепко привязали к нему.

Послышалось шарканье ног по кирпичной крошке, и тут же к нему прибавилось тихое монотонное бормотание. Где-то я уже слышал этот звук… причём совсем недавно…

— Умница, Вихт, — прозвучал совсем рядом глубокий женский голос с лёгкой хрипотцой. — Прекрасный улов. Пожалуй, сегодня ты можешь погулять. Всё равно твоё кресло пока занято.

В уши ударил пронзительный вопль, похожий на прерывающиеся звуки горна в сочетании с рёвом элефанта. Я поморщился.

— Ну-ну, не надо так кричать, милый, — успокаивающе проговорила женщина, — своим рёвом ты разбудишь мастера Харата. Впрочем, он и так уже очнулся, не правда ли, дорогой Амадей?

— Отдаю должное вашей наблюдательности, госпожа Рейнхольм, — прохрипел я, выталкивая каждое слово из сухой сжавшейся глотки.

— Мы снова вернулись к официозу? — удивлённо поинтересовалась Аделаида, но я уловил в её тоне фальшь.

— Кгхм-кгхм, — прочистил я горло. — Вам не кажется, что моё положение несколько затрудняет тёплое дружеское общение?

— Дорогой Амадей, — хозяйка дома была сама любезность, — вы сами всё испортили своим неуёмным любопытством и жаждой контроля. Скажите на милость, ну на кой-чёрт вы полезли в изнанку моего сна? Вам недостало выдержки дождаться утра и задать мне мучающие вас вопросы?

— Меньше всего я ждал подобных откровений от человека, который без ведома затянул меня в свой сон. Кстати, что с моим телом?

— Это в ваших же интересах, — жёстко отрезала хозяйка поместья. — Если память меня не подводит, за вами охотятся весьма могущественные господа из столицы. Физические стены Тотервальда навряд бы их остановили. А вот в мой сон им ходу нет, что делает его лучшим из возможных для вас убежищ. Что касается вашей телесной оболочки, будьте покойны, с ней ничего не случится.

— Только не делайте вид, что заботились о моём благополучии, — добавил я яду в голос. — Терпеть не могу лицемерия.

— Куда подевались ваши манеры, дорогой Амадей? Негоже хамить старшим, да ещё и в вашем положении.

— О, прошу просить меня, госпожа, — я хотел сделать шутовской поклон, но кандалы беспощадно пресекли сие намерение, — что позволил себе отозваться об усопших без почтения. Как известно: о покойниках либо хорошо, либо ничего… кроме правды, разумеется.

— Прекратите паясничать, мастер Харат, — одёрнула