нас свою болезнь, а ведь я могла бы помочь гораздо раньше. Теперь же…

Ее слова тяжело повисли между нами, и я в замешательстве вздохнул. Обстановка казалась до смешного, если так можно выразиться, знакомой. Как ни странно, я вновь ощутил тепло домашнего очага.

– Прости меня, Наоко, – шепнул я, стягивая правую перчатку, – похоже, мы с Томасом два сапога пара.

Она осмотрела мои черные пальцы и схватилась за голову.

– Давно отморозил?

– Наверное, пару дней назад.

– Пару дней? – присвистнула Наоко. – Ты идиот, Гарри. Вытяни руку.

Схватив меня за запястье, она подтянула кисть к глазам и, покрутив ее в разные стороны, поморщилась. Я не успел произнести ни звука, как из сумки появился скальпель. Я отпрянул.

– Эй, эй, погоди! Нет ли способа…

– Мертвую плоть необходимо убрать, причем немедленно. – Наоко уставилась мне в глаза. – Увы, анестезии у нас нет, но, чем дольше ты ходишь с поражением, тем дальше оно будет распространяться, а потом от тебя просто ничего не останется.

Когда ее теплая рука коснулась моего запястья, между нами будто снова родилась прежняя близость. Несмотря на страшный холод, мне стало жарко – в груди вспыхнул огонь, поднялся к лицу, охватил щеки.

– Наверное, без болевого шока не обойдется? – тихо произнес я.

– Не обойдется, – согласилась Наоко, взяв меня за другую руку. – Боюсь, такой боли ты не испытывал никогда. Смирись с тем, что ты уже влип и назад не отыграешь. Нужна ампутация, Гарри.

Жар поднялся выше, к глазам, и я почувствовал, как они заслезились. Глянул на черные как уголек пальцы – символ моего отказа воспринимать реальность, глупости и ненависти к самому себе, – затем посмотрел в невозможной глубины карие глаза и коротко, решительно кивнул.

Наоко отпустила мою кисть и положила ее на медицинский саквояж. Быстро перетянула запястье тугой повязкой, открыла флакон со спиртом и протерла нож. Переведя взгляд на меня, удобнее пристроила руку и прижала ее к саквояжу, а затем, подняв скальпель, приставила его к основанию трех пальцев, чуть ниже места, до которого доползла чернота. Я содрогнулся.

– Зажми в зубах, – сказала Наоко, кивнув на лежащую рядом с Томасом тряпку.

Дышал он теперь более спокойно – как будто крепко спал и видел вполне мирные сны. Подняв тряпицу, я сунул ее в рот.

– На счет три, – бесстрастно, как обычный врач в больнице, предупредила Наоко и еще крепче прижала руку. – Постараюсь сделать все как можно быстрее, хотя хирургической пилы у меня здесь нет. Приятно не будет, но ты справишься. Справишься, я знаю.

Я кивнул, сглотнув ком в горле.

– Три, – произнесла Наоко, не сводя с меня глаз.

Время остановилось, и я мысленно услышал тысячи не сказанных нами друг другу слов.

– Два.

Я зажмурился, ожидая, когда она скажет «один», но не дождался. Жгучая боль пронзила кисть и поднялась выше. Я глухо взвизгнул, впившись зубами в тряпку и не открывая глаз. Дыхание стало вдруг тяжелым и быстрым, я судорожно хватал воздух в промежутке между сдавленными криками.

В голове образовалась гулкая пустота – думать я мог только о боли, о впивающемся в плоть ноже и о теплой стекающей с руки струе крови. Все остальное исчезло; время растянулось, оставив меня наедине со страданием.

А потом вдруг все кончилось.

Нет, боль не ушла, или ушла не полностью. Рука горела, словно ее сунули в огонь, однако худшее осталось позади. Я открыл глаза. Наоко уже накладывала швы, затем перевязала рану. Черные пальцы, окровавленные и изувеченные, валялись на полу.

Я всхлипнул, выпустив изо рта тряпку. Меня захлестнул поток эмоций, в котором смешались чувство утраты, горе и облегчение. Наоко молча сжала мне руками виски, притянула к себе, и я покорно, словно тряпичная кукла, опустил голову ей на колени.

Она долго гладила меня по волосам, и я, продолжая беззвучно рыдать, лежал, свернувшись в клубок, как ребенок.

Хэтти…

Я должен кое-что добавить к предыдущему письму – на случай, если не вернусь. Сейчас тайком пишу в своей палатке, делая вид, что собираю вещи.

Уже полночь, сна ни в одном глазу. Несколько минут назад снаружи послышался шорох. Я решил – наверное, Палмер или Страж шныряют по лагерю, плетут против нас заговор.

Выглянув, не обнаружил ни того, ни другую. У палатки неподвижно, словно в фильме ужасов, стояла знакомая фигура.

Джет…

Его нога уже не выглядела сломанной, хотя раны не затянулись. В ней было нечто странное: она вела себя так, будто жила собственной жизнью. Я невольно вспомнил размышления Полины о микробах.

– Джет, – прошептал я, выйдя наружу. – Джет, как вы?

Он блеснул глазами и улыбнулся, словно механический кролик, который когда-то так тебя напугал, Хэтти. Помнишь, ты еще сказала, что в нем нет жизни?

– Я в полнейшем порядке, Гарольд.

– Джет? – послышался голос у меня за спиной.

Я обернулся. Полина вылезла из своей палатки и направилась к нам.

– Что с вами произошло? – встревоженно спросила она.

– Я вам все покажу. Только вам. Вы должны пойти со мной, прямо сейчас. Других будить не надо – им доверять нельзя.

Я заколебался, бросив взгляд на Полину. Вспомнил о звонке Палмер, об ударе Стража. Наша биолог стояла с непроницаемым лицом.

– Ладно, – нерешительно сказал я. – Что вы хотите показать?

– О, Гарольд, – по-волчьи оскалился Джет, – я покажу вам вечность.

2 февраля???

Верхний лагерь [14]

Дорогая Харриет!

Пока я мялся, Джет нырнул в темноту. Ветер со снегом немного стих, и в безоблачном ночном небе мерцали звезды. Над моей головой висела огромная луна – она будто стала в десять раз ближе, и ее лучи отражались от снега и льда.

Так или иначе, все равно видимость оставляла желать лучшего. Я едва различал спину Джета и бегущую за ним Полину. Быстро оглянувшись на наш палаточный городок, я забеспокоился: небезопасно оставлять Наоко наедине с такими типами, как Беттан и Страж.

Джет скрылся во тьме, силуэт Полины превратился в черное пятно, и я, чертыхнувшись, на всякий случай закинул за спину рюкзак. Рука страшно ныла после операции в полевых условиях, и все же я бросился вслед.

Догнал, задыхаясь от недостатка кислорода. Легкие горели, будто я пробежал милю. Полина, тоже захватившая рюкзак, тяжело дышала – я первый раз за все время восхождения увидел, что ей трудно. Помимо рюкзака, она взяла с собой камеру и кое-какое альпинистское снаряжение, я же прихватил лишь фонарик и запасной свитер. Неужели она собралась в долгий поход? Выходит, я плохо подготовился.

Джет был совершенно невозмутим. Шел он