его можно ненавидеть целиком. Слабый человек оставляет после себя не только зло, но и вопрос, почему он не нашел в себе силы иначе.

— Он мог отказаться, — сказал Каэл.

— Да.

— Он не отказался.

— Да.

Он выдохнул через сжатые зубы.

— Я всю жизнь думал, что боюсь стать слабым, как он. А стал сильным так, как хотел Эдмар.

Я посмотрела на него.

— Еще не до конца.

Он встретил мой взгляд.

— Потому что Зерцало назвало тебя?

— Потому что вы сейчас это видите и не закрываете глаза.

Он молчал, но связь между нами стала теплее. Не мягкой — теплой. Словно в грозе впервые появился не удар, а свет за тучей.

Дорога под ногами повела нас дальше.

Теперь отражение было темным. В нем маленькая Лиара лежала на узкой кровати, бледная, с мокрыми волосами, и Мариана сидела рядом, держа ее за руку. Где-то за стеной слышались крики. Не битва — обыск. Ломали двери, переворачивали мебель, искали.

— Мама, — шептала девочка. — Мне страшно.

— Знаю, звездочка.

— Они придут?

— Да.

— Мы умрем?

Мариана закрыла глаза на один короткий миг, потом улыбнулась дочери.

— Все умирают когда-нибудь. Но не все исчезают.

— Я не хочу исчезать.

— Тогда слушай. Если я не смогу спрятать тебя живой, я спрячу твое имя. Если они поставят печати, имя будет ждать. Если твоя душа не выдержит, Зерцало найдет ту, кто ответит на зов. Не бойся ее.

— Кого?

— Ту, что придет, когда ты больше не сможешь говорить.

У меня перехватило дыхание.

Лиара в отражении плакала тихо, беззвучно. Мариана вынула из-под платья маленький серебряный медальон — не тот, что был у Эйры, другой, с тонкой трещиной на гербе Велисс.

— Ты будешь не одна, — сказала она. — Даже если однажды тебе покажется, что от тебя ничего не осталось.

Отражение померкло.

Я стояла неподвижно, и в груди было так тесно, будто туда положили чужую детскую боль, завернутую в ткань. Прежняя Лиара не просто позвала меня в момент отчаяния. Ее мать готовила возможность зова заранее. Не как коварный план захвата тела. Как последнюю надежду, что имя Велисс не исчезнет вместе с ребенком, которого уничтожали медленно.

Каэл тихо сказал:

— Ты плачешь.

Я провела пальцами по щеке и только тогда поняла, что она мокрая.

— Это не только я.

— Знаю.

Он не стал утешать. Не сказал «тихо», «все пройдет», «теперь мы знаем». Только сжал мою руку чуть крепче. И это было лучше любых слов.

В следующем отражении Мариана стояла перед Грозовым Зерцалом одна. За ее спиной горел южный архив, дым стекал под потолок черными лентами. На руках у нее была кровь. Не своя — слишком темная, уже подсыхающая.

— Я не успею, — сказала она Зерцалу.

Гладь ответила голосом:

— Выбор может быть отложен.

— До чего?

— До пробуждения души.

— Ее душа почти сломана.

— Тогда придет та, что услышит.

— Чужая?

— Не чужая, если выберет имя.

Мариана закрыла лицо рукой. Впервые я увидела ее не строгой хранительницей, не женщиной, которая говорит правду как приговор, а матерью, у которой отняли почти все.

— Не делай из нее жертву, — прошептала она.

— Зеркало не делает. Люди делают.

Отражение исчезло.

Слова остались.

Зеркало не делает. Люди делают.

Я шла дальше уже иначе. Во мне медленно складывалась страшная и ясная картина: Велисс не были святыми. Они действительно имели право свидетельствовать против драконов. Они могли остановить наследника, если источник отвергал его клятвы. Такое право легко превратить в власть, и, возможно, кто-то из Велисс когда-то перегибал черту. Но в истории Каэла, Эйры, Лиары и меня они были не палачами. Они были последними свидетелями там, где род хотел переписать правду под удобный закон.

Первое зеркало вело нас к самой глубокой памяти.

Там не было красивой галереи. Был зал у источника, ночь смерти Эйры.

Мы снова увидели лестницу.

Эйра бежала вниз, прижимая медальон Велисс к груди. Ее лицо было искажено болью, но она держалась. За ней шла Кассандра Астерваль, и больше не было смысла прятать ее лицо. Голубой браслет на руке горел.

— Отдай медальон, — сказала Кассандра. — Ты все равно не сможешь открыть первое зеркало без Марианы.

— Мариана жива.

— Пока.

Эйра остановилась.

— Что вы сделали?

Кассандра улыбнулась.

— То, что не сделали вы. Выбрала сторону, которая выживет.

— Вы называете это стороной? Это ошейник для моего сына.

— Это власть для вашего сына. Разница зависит от того, кто держит цепь.

Эйра ударила первой.

Я не ожидала.

Магия вырвалась из ее руки чистой серебряной волной, отбрасывая Кассандру к стене. Не слабая княгиня, не жертва в белом платье. Женщина, которая дралась за ребенка и правду.

Но за спиной Эйры появился Эдмар.

Она не успела обернуться.

Не он нанес смертельный удар. Он сделал хуже: черным камнем старшего совета остановил ее связь с источником на один короткий миг.

Этого хватило.

Кассандра подняла руку с голубым браслетом, и темная нить вошла Эйре в спину.

Каэл рядом со мной перестал дышать.

Я почувствовала, как его магия дернулась, будто он хотел броситься в прошлое и разорвать их обоих. Но прошлое не меняется от ярости живых. Оно только режет.

Эйра упала. Медальон выскользнул из пальцев, покатился по ступеням. Эдмар поднял его.

— Каэл узнает, — прошептала Эйра.

Эдмар присел рядом.

— Он узнает то, что поможет ему выжить.

— Ты сделаешь из него оружие.

— Да.

— Он тебя возненавидит.

— Если когда-нибудь узнает правду. А я прослежу, чтобы правда умерла вместе с теми, кто умеет ее читать.

Кассандра подошла ближе.

— А Мариана?

— Уже поймана.

— Девочка?

— Запишем мертвой. Живые иногда полезнее, если все считают их призраками.

Эйра попыталась поднять руку, но не смогла.

— Каэл…

Эдмар наклонился:

— Я скажу ему, что тебя убила неправильная избранница. Он будет ненавидеть Велисс так сильно, что сам никогда не подойдет к первому зеркалу.

Эйра вдруг улыбнулась. Слабой, страшной улыбкой умирающей женщины, которая все еще знает что-то, чего не знает убийца.

— Ты плохо знаешь моего сына.

Отражение дрогнуло.

Последнее, что мы увидели: юный Каэл вбегает в зал, падает рядом с матерью, а Эдмар, уже без медальона в руках, кладет ладонь ему на плечо.

«Запомни боль, мальчик».

Первое зеркало погасло.

Я снова стояла на серебряной дороге рядом с Каэлом. Его рука была в моей, но теперь дрожала. Не сильно, почти незаметно. И все же дрожала.

— Каэл, — сказала я.

Он не ответил.

В зеркальной пустоте вокруг нас начала собираться гроза. Не та, что принадлежала Зерцалу. Его. Дикая, рваная, поднятая из той глубины, куда он двенадцать лет складывал боль и называл