образ иногда больше подходит человеку, чем имя, данное при рождении. Нам сюда.

Только сейчас Марина заметила, что часть бака отгорожена от остальной палубы высокой решеткой из толстых и прочных планок: вроде и красиво, и заглянуть насквозь можно, а не сломаешь, не прошибешь красоту эту. Вход, похоже, запирался на замок, но сейчас был открыт. А прямо по центру пустого пространства стоял куб почти в человеческий рост, весь испещренный символами и индикаторами приборов.

— Это Котел? — робко спросила Марина.

— Ну что вы! — усмехнулся Пьеро. — Его так называют, конечно, но котел — махина здоровая, он под трюмом расположен. На самом деле это лишь управляющий артефакт.

— Романтичный? — хихикнула Клюева, вспомнив слова Виктора Куприяновича.

— Еще какой! — засмеялся тапер. — Вам понравится.

— К нему руку приложить надо, да?

— Чтобы вам его слышать, надо коснуться кожей. А сам он вас услышит и отсюда тоже. Идите к нему, — Пьеро слегка подтолкнул Марину в спину. — Не бойтесь. Вы ему нравитесь. А я пойду, не буду вам мешать.

— Спасибо! — искренне поблагодарила девушка, провожая взглядом этого непонятного человека. Потом повернулась к кубу, сделала несколько шагов, но остановилась, не доходя до артефакта пары саженей.

— Здравствуй! — сказала негромко.

Ответа, конечно же, не последовало, и Клюева, сделав последние шаги, опустилась прямо на палубу и приложила ладонь к Котлу.

«Ну, здравствуй, слепая видящая, — прозвучало в голове со смешком. — Хочешь, скажу, почему ты сразу ко мне не пришла, как позвал?»

— И почему же? — удивилась Марина. Она точно помнила, что ей Летягина помешала.

«Потому что сердце твое видит, что нужнее, а слишком замудренная голова сердце слушать отказывается».

— А ты… всегда загадками говоришь?

Ну в самом деле: сказал, а ничего не объяснил, только запутал больше.

«Вот скажи мне, девица, как ты себя чувствуешь здесь, на „Обручальнике“? Как любимого своего воспринимаешь?» — снова спросил вместо ответа Котел.

— Как обычно, — пожала плечами девушка. — То одной его улыбке радуюсь, то слез сдержать не могу. Хотя здесь он хоть улыбаться начал, а то ж только шипел на меня полгода почти.

«А почему шипел, ты и не подумала, конечно. Ох, души чистые, как же вы в себя верить не любите!»

— Отчего же? — почти обиделась Марина. — Я и так знаю, что я не самый плохой человек на свете. И лучше найдутся, конечно, да только чего мне не хватает, то еще возьму, есть время. Хоть Андрей и считает молодость мою недостатком, — и тут же пригорюнившись добавила: — Вот только до него мне расти и расти. Когда еще смогу с ним сравниться… Да и…

«Что, думаешь, дело есть ему до того, что не благородная ты? Чем же тогда первая жена подошла?»

— Так не подошла же, и теперь он на таких больше не посмотрит. К тому же у него другая есть, дворянка, небось. А со мной он порвать решил даже то, что ложной сплетней нас связало.

«Ты о той другой не вспоминай, сегодня есть — завтра не будет, не душевного полета птица она, телесного».

— Думаешь, я не понимаю? Где я и где он… — вела свое Марина.

«Не понимаешь. Не по тому судишь. С чего ты решила, что он снобом стал? Не стал, не имеет для него значения, что ты не дворянка».

— Да если б он лишь родовит был! Не в том дело! Знания сравни, я ж рядом с ним дура дурой получаюсь. Еще и доказала это не раз.

«Не ты ли только что утверждала, что все у тебя впереди, все успеешь? Вот и учись. Андрей твой тоже не родился великим сыщиком. Но учился же и выучился. Так чем ты хуже? Или уже поставила себе планку, выше которой прыгать не собираешься? Знаю я вас, барышень юных: ах, я не смогу. Скажешь, не можешь стать таким же профессионалом?».

— Могу, конечно, и вывернусь наизнанку, чтобы над собой вырасти, чтобы ему не стыдно было со мной рядом. Да только чему это поможет?

«Вот ты сердца своего не слушаешь, а он — души. Душа его к тебе тянется, да только он ей не верит. Тоже ведь разумник, как и ты. Но ты не смотри, что он сейчас такой. Запрягает-то он долго, зато потом не остановишь. Как поймет, что никто ему другой не нужен, чем хочешь пожертвует, выше головы прыгнет, а свое отстаивать станет. И не остановит его ни то, что ты не дворянка, ни то, что младше, ни то, что всему в вашем деле сыщицком выучиться еще не успела. Ох, не завидую я тому, кто у него на пути станет — сметет».

Показалось, Котел хохочет. Но и гордится Андреем. Клюева фыркнула:

— Сказки это все! Что ради любви всем пожертвовать можно и горы свернуть. Где она, такая любовь? — сказала вроде уверенно, а голос-то дрогнул: хотелось надеяться, хотелось, чтобы старый разумный механизм прав оказался. Да только с высоты надежд падать больно. — Уж точно не у меня, что бы ты ни говорил, — закончила решительно.

«Я-то и промолчать могу, Марина Клюева, да только зачем ты тогда сюда пришла? Хотела ответы на свои вопросы получить — так не отворачивайся. Любит он тебя, только сам этого не понимает, не признается себе, мучается. Любые объяснения чувствам своим находит, а правде в глаза посмотреть боится».

— Мне это уже говорили. Даже не раз. Только…

«Ты слушай, что я тебе говорю, раз умных людей не послушала. Я же здесь не просто так поставлен. И корабль этот не просто так пары соединяет. От сотворения то во мне заложено было, а после еще Дуняша всю свою любовь нерастраченную выплеснула. Хоть и прокляла Котовых на несчастливые браки, а другим никому зла не желала. Вот и дарит теперь ее любовь особую магию — находить пару. Одно плохо: дар-то принять может любой, а вот счастье свое построить — умение и терпение нужно. А это не всем дано. Ты вот тоже жить торопишься, а того не понимаешь, что Андрей твой обжегся на молоке и теперь на воду дует. А еще себя жалеет. Да, не хмурься. Думаешь, такое только с вами, юными барышнями, случается? Думаешь, ему не обидно за напрасно потраченные годы? И боязно снова время потратить на бабу недостойную».

—